Андрей Евгеньевич Бондаренко 
Седое золото

«Группа «Азимут» – 1

http://www.proza.ru/2010/02/18/927
«Седое золото»: Крылов; Москва; 2009
ISBN 978-5-9717-0807-0
Аннотация

Экстремальный спорт преподносит сюрпризы самого фантастического свойства. Бывает и так, что прыгаешь с парашютом в двадцать первом веке, а приземляешься в 1938 году, прямиком на шконку следственного изолятора Кресты.
Бизнесмен Николай Иванов и помыслить не мог, как пригодятся знания, полученные в Горном институте. В Советской России ему уготовано только одно место — в группе «Азимут», ищущей золото на Чукотке. Приходится работать там, где прикажет Партия, и держать рот на замке, чтобы горячие головы не распознали гостя из будущего и не шлепнули как врага народа.
Жизнь современного человека в сталинской эпохе наполнена увлекательными приключениями. Тут и агенты иностранных разведок, и настоящие диверсанты, и даже придворный колдун Вольф Мессинг, обладающий недоступным простым смертным Высшим Знанием. Постепенно руководитель группы «Азимут» начинает понимать, каким образом он совершил путешествие во времени и кто действительный виновник того, что смерть постоянно ходит с ним рядом.

Андрей Бондаренко
Седое золото

Предисловие

Уважаемые читатели!
Предлагаемая Вашему вниманию книга никоим образом не относится к жанру «фантастика». Как, впрочем, и к жанру «фэнтези».
Речь идет о вольной авторской интерпретации некоторых событий, реально произошедших в 1937–1939 годах.
Приближалась война. Стране было нужно золото. Настоящее. Большое.
По личному указанию Сталина на Алтай, в Восточную Сибирь, на Чукотку были направлены лучшие геологи Советского Союза.
Большинство героев этого романа — реальные люди, жившие, любившие и умиравшие в то непростое время.
Незначительно изменены некоторые имена и фамилии, сохранены названия морских судов, многих населённых пунктов, марки самолётов и клички животных.
Даже самые невероятные истории, описанные в этой книге, имеют под собой историческую основу. Это касается и нашествия леммингов на чукотскую тундру летом 1938 года, и возможности существования на Чукотке жутких пятиметровых монстров-ньянгов.
Эту легенду в 1983 году мне рассказал один старый чукча. Привожу дословно его слова:
— Они переплыли через море. Мой дед их видел. Ньянги вышли на берег — пятеро больших и двое маленьких. У больших — вот такие клыки. — Провел ладонью одной своей руки по локтю другой. — Ньянги стали всех убивать: медведей, оленей, людей. У чукчей тогда не было ружей. Копьями ньянга трудно убить. Все стали убегать от них, прятаться. Было много Плохих Больших Солнц. Больше двадцати. Потом люди из Солнечной Земли стали привозить ружья. Менять их у чукчей на песцов, чернобурок. Тогда чукчи убили много ньянгов. Всех? Кто знает…
В этом романе есть лишь два момента, которые можно условно отнести к разряду «фантастических».
Первый — перенос главного героя из 2007 года в 1937 год.
Хотя кто его знает? Я лично разговаривал с одним очень пожилым человеком, у которого на руке была оранжевая наколка: «Первый Пояс Космической Стражи — 2115». Что бы это значило?
Второе — обнаружение на Чукотке крупных месторождений жильного золота.
Да, официально такие факты до сих пор не известны. Официально, друзья мои!
Понимаете, к чему я клоню?
В конце книги даны точные координаты крупнейшего золоторудного месторождения в истории человечества. Откуда они у меня? Извините, не уполномочен говорить всё. Чего как проще: собрались да и поехали на Чукотку — проверить.
Четыре километра вверх по течению ручья Жаркий от того места, где он впадает в Берингово море.
Вдруг там и вправду большое золото до сих пор ждёт своего хозяина?
Автор 

Александру Бушкову, эсквайру,
с уважением и сентиментальным восторгом…

Миттельшпиль

Ник полз куруманником. Хотя этот термин вряд ли приемлем для описания природных ландшафтов Чукотки. Куруманник, как услужливо подсказывала память, это где-то там, в Сибири: ракита, ива, вереск, багульник, прочие симпатичные растения.
Славный такой кустарник, главное, что высокий, до полутора метров бывает, прятаться в таком — одно удовольствие.
А здесь? Карликовые берёзки, такие же осинки, хилые ёлочки. Причём высотой всё это — сантиметров тридцать-сорок, не больше. Поэтому ползти приходилось не то что по-пластунски — по-змеиному, ужом натуральным вертеться.
Поднимешь голову или какую-нибудь другую полезную часть тела — вмиг засекут.
Хорошо ещё если просто «засекут», так ведь, сгоряча, и отстрелить чего нужное могут.
Он полз уже часов пятнадцать: вниз по склону сопки, слизывая время от времени капельки воды с листьев и цветков морошки. Вода была сладковатой, с лёгким привкусом мёда.
Рядом, в широкой ложбине, начиналось обширное болото, покрытое относительно высоким сосняком, там спрятаться можно было уже по-настоящему. Спрятаться, отсидеться, поразмыслить над случившимся.
Вот и край куруманника, до спасительного леска оставалось всего метров двести — двести пятьдесят.
Ник осторожно приподнял голову над кустами.
Визуально всё было спокойно, солнышко скупо освещало каменистое плато, вокруг — ни души. Вот только те большие, густо поросшие рыжим мхом валуны, беспорядочно разбросанные в отдалении, внушали некоторое опасение. С одной стороны, далековато до них, метров четыреста будет, а с другой, именно там снайпера опытного, с нарезным карабином, он сам и расположил бы.
Полежал Ник в берёзках-осинках ещё минут десять, да и припустил по нагорью короткими зигзагами — где наша не пропадала?
Метров двадцать и пробежал всего — выстрел щёлкнул сухо и как-то очень уж печально.
Правое плечо тут же занемело.
Больно-то как! А главное, обидно — так лохануться: всё вдаль смотрел, камушки всякие, мхом поросшие, осматривая тщательно, а дозорный, видимо, в куруманнике и засел, совсем где-то рядом. Ник упал на левый бок, пытаясь сорвать винчестер с раненого плеча, — не получилось. В сторону перекатился, нож выхватил из ножен: поздно, припечатало по затылку чем-то тяжёлым, дальше — темнота, круги фиолетовые заплясали неистово…
Сознание вернулось как-то сразу — внезапно и прочно.
Но Ник не спешил сразу открывать глаза, решил для начала прислушаться к ощущениям организма. Правая сторона тела не ощущалась совсем, будто и не было её никогда, шевелились пальцы левой руки — уже хорошо.
Пахло тундровым разнотравьем, родниковой водой и, как это ни странно, аптекой. То ли йодом, то ли мазью Вишневского, сразу не разобрать.
— Спокойно лежи, друг, — протяжно произнёс кто-то, пока невидимый. Голос, похоже, принадлежал подростку. — Всё хорошо. Живым будешь. Рана простая у тебя. После порошка голубой травы быстро заживёт. За три дня. Не сомневайся.
Ладно, поверим. Ник открыл глаза. Оказалось, что он голый по пояс, правое плечо туго перевязано плотной белой тканью, ноги у щиколоток крепко перехвачены тонким кожаным ремешком.
Ну, и кто же здесь такой хваткий?
Господи, Отец мой небесный, стыдно-то как!
Напротив него, метрах в пяти, сидела на корточках чукчанка, зажав между худенькими коленями какое-то древнее ружьишко.
Молоденькая совсем, лет двадцать, хотя у чукчей этот возраст считается уже весьма почётным — как у русских сороковник.
Симпатичная даже: пикантный разрез глаз, чувственные губы, фигурка гибкая, точёная. Во всем облике сила звериная ощущается, грация дикая.
Про такую Саня Бушков обязательно бы что-нибудь эдакое выдал: «Прекрасная охотница, восхитительная в своей дикости, чувственная и опасная…»
Ладно, Санёк далековато нынче, не докричишься, не дозовешься. Если правильно формулировать и в корень вещей зрить, то он и не родился ещё вовсе…
Девчонка невозмутимо смотрела на Ника своими чёрными глазами и молчала.
«Да без вопросов, мы ребята тоже неразговорчивые, в молчанку играть не впервой», — подумал Ник, стараясь сохранять на лице маску невозмутимости и полного покоя.
После нескольких минут тишины девушка всё же спросила, указав на Ника тоненьким указательным пальчиком:
— Как зовут того, кто живёт на твоём плече?
Хороший вопрос. Ник сразу понял, что это она про татуировку спрашивает.
Только вот какое плечо имелось в виду?
На левом у него Че Гевара изображён: славный такой, светло-зелёненький, в лихо заломленном берете, с «калашом» в руках. Лет двенадцать уже той татуировке.
А на правом плече — свежая совсем, нанесённая в канун Нового Года.
Нового — тысяча девятьсот тридцать восьмого, в соответствии с модой нынешней.
Это Сизый посоветовал, мол, не стоит выделяться из общей массы, ближе к народным чаяниям надо быть! Сам и наколол, ясен пень.
Чукчанка оказалась сообразительной, сразу просекла те его сомнения и любезно уточнила:
— Того, кто на забинтованном живёт.
— Его зовут, — ответил Ник, стараясь говорить неторопливо и внятно, — Иосиф Виссарионович Сталин.
— Правильно, — неожиданная собеседница кивнула головой. Мимолётно улыбнулась даже.
Ещё помолчали.
— А на другом?
— Того что на другом — Эрнесто Че Гевара.
— Симпатичный какой, — заявила девица, пристально глядя в глаза Нику. — Только мне это всё равно — как их зовут. Те, в пятнистой одежде. Они по-русски плохо говорят. Хуже чукчей. Они обещали за тебя — чай, табак, спирт. Но ты мне нравишься. Покрасивше этого зелёного будешь. Понимаешь? — улыбнулась лукаво и медленно, с намёком, провела ладошкой по своей коленке.
Чего ж тут непонятного? Ник всегда знал, что нравится девушкам. Много всяких у него было, даже американка одна…

Глава первая
Чужой парашют и Кресты

Мокрая, местами пожелтевшая трава частного аэродрома, где-то между Красным Селом и Ломоносовым. Самолёт неуклюже оторвался от взлётной полосы и неровными толчками начал набирать высоту. В этот момент громко зазвонил мобильник.
Инструктор Петрович скорчил недовольную мину, но всё же разрешающе махнул рукой: мол, давай, поговори, — я добрый сегодня.
— Да? — спросил Ник, нажимая нужную кнопку.
— Здесь Ахмет, — оповестила трубка с лёгким кавказским акцентом. — Твоя дочь и жена у нас. Вах, какие красивые девочки, просто персики! Три дня у тебя на всё. Хочешь женщин своих обратно получить — рассчитайся полностью, будь мужчиной! Всё ясно?
— Всё, — прошептал Ник.
— Тогда — Роджер!
Длинные гудки, отбой.
Похоже, действительно — всё. Где взять миллион баксов? Негде, сожрал всё ипотечный кризис. Ещё несколько месяцев назад Ник был преуспевающим бизнесменом, а ныне? Ныне — банкрот полный, даже квартиру и две машины в пользу кредиторов пришлось отписать, а долгов ещё осталось — выше крыши среднестатистического небоскрёба, проценты по ним ежедневно бегут.
Нет денег, совсем нет. Вот, хотел годовой абонент на прыжки с парашютом обратно сдать, хоть немного наличности получить на руки, не согласились в Авиаклубе. Мол, денег у самих нет, да и в договоре отсутствует такой пункт, а прыгать хочешь — так это пожалуйста, просим!
Конечно, решил прыгнуть, раз всё равно приехал. Тем более что и осень в этом году на удивление тёплой выдалась: первая декада ноября на исходе, а в лесах ещё грибы вовсю собирают.
Любил Ник это дело: небо бездонное над головой, домики крошечные проплывают внизу, свежий ветерок, воздух — как после дождя в деревне, пахнет чем-то свежим и влажным, совсем чуть-чуть угадывается аромат полевого разнотравья …
— Всем приготовиться! — громко скомандовал Петрович. — Начинаю обратный отсчёт: тридцать, двадцать девять, двадцать восемь… два, один, ноль! Первый — пошёл!
Голубой купол неба, восхитительное чувство свободного падения…
Тут, в считанные секунды, Ник и понял, что надо делать. Года полтора назад, когда денег было навалом, застраховал он свою жизнь в солидной зарубежной компании, причём со страховой премией родственникам в случае чего, более чем значимой. И с Ахметом рассчитаться хватит, и девчонкам ещё останется на безбедную жизнь! Нормально всё должно сойти. Какое такое самоубийство? Несчастный случай обычный: просто парашют не раскрылся — по неустановленной причине.
Рука разжалась, отпуская заветное кольцо…

Ник летел с огромной скоростью по узкому чёрному туннелю; где-то в конце туннеля чуть виднелось, вернее, только угадывалось крохотное белое пятнышко. Пятно неуклонно приближалось, расширялось, из него, словно щупальца спрута, вылетали разноцветные спирали, опутывали Ника, пеленая в радужный кокон…
Господи, страшно-то как! Господи!!!
Рука судорожно потянулась к отпущенному только что кольцу, но пальцы предательски занемели, совсем не слушались.
Ну, ещё немного, последнее усилие…

Голубое небо, восхитительное чувство свободного падения. Рука уверенно сжимала кольцо парашюта. Только вот кольцо какое-то другое: было маленькое латунное, а это большое, деревянное на ощупь.
Ладно, потом сообразим, что к чему. Рывок!
Как в плечи-то ударило, больно!
Ник посмотрел вверх: над его головой громко хлопал незнакомый купол светло-коричневого цвета, раза в три больше обычного. Что за хрень такая?
Посмотрел вниз: приближалась земля.
Какие-то конники скакали навстречу друг другу, много-то их как, не иначе — целая дивизия!
Танки группкой стояли на отшибе. Только неправильные какие-то, неуклюжие, словно выпиленные лобзиком из фанеры.
Трибуна просторная, на ней несколько человек руками приветственно размахивали, вокруг трибуны — толпа, красные флаги, многочисленные плакаты.
Земля всё ближе, ближе…
Уже отчётливо были видны буквы на самом большом плакате, белые буквы на алом фоне: «Да здравствует двадцатая годовщина Великого Октября!»
Вот и другой: «Ленинградцы — на нас смотрит товарищ Сталин!»

Надо сразу оговориться, что про Кресты — это чисто для красного словца. Достаточно несерьёзно к Нику отнеслись: то ли приняли за обычного хулигана, то ли праздничная суета всему виной.
Правда, повязали тут же и качественно, что совсем неудивительно.
Было бы удивительно, если бы не повязали: все, приземлившиеся рядом с Ником, были одеты в коричневые мешковатые комбинезоны, а он — в фирменный, тёмно-зелёный, с многочисленными прибамбасами. А главное, на груди крупными красными буквами было написано «Coca-Cola». Иностранными буквами причём!
Тут же многие пальцами стали в его сторону показывать, вскоре послышались и трели свистков, всякие разные набежали — в синей форме, кожаными портупеями перетянутые.
Руки назад заломили, потащили куда-то.
Ник и не сопротивлялся совсем. А смысл? Тем более что после всего произошедшего прибывал в полном трансе: ноги ватные, на лице пот холодный, голова пустая, без единой мысли.
Только где-то на уровне подсознания рисовались тоскливые картинки, основанные на отрывочных знаниях об этих временах. Расстрелять должны были всенепременно: либо как шпиона иностранного, либо просто как саботажника и обычного врага народа…

Хорошо ещё, что по лицу не настучали, хотя и могли запросто.
Запихали в неуклюжую чёрную машину, где водитель от Ника и двух сопровождающих был отгорожен железной решёткой, повезли.
Недолго совсем ехали, в полной тишине, минут сорок всего. Ясно, что до Ленинграда так и не добрались. Судя по всему, Пушкин, или же Красное Село, а может, и Ломоносов.
Забор с колючей проволокой по периметру, ворота тёмно-зелёные, в цвет его комбинезона, на воротах — одинокая красная звезда.
Въехали на территорию: здание двухэтажное, красного кирпича, с зарешёченными окнами, над входной дверью висела скромная табличка «Следственный изолятор».
Понятное дело, странно было бы табличку «Гостиница» увидеть, да ещё с пятью золотыми звёздочками пониже надписи.
Двое обломов в тёмно-синем поволокли Ника по коридору. Там, в тупичке, обнаружилось что-то вроде регистратуры: сидел себе дядя заспанный за столом, тоже весь в тёмно-синем, газетку листал. Посмотрел на Ника, газету в сторону отложил, открыл толстый журнал, ручку достал — из деревянного школьного пенала.
— Фамилия, имя, отчество? — спросил лениво.
— Иванов Николай Андреевич, — ответил Ник честно.
Записал дядя, не торопясь, язык от усердия высунув, эти сведения в журнал, зевнул пару раз и продолжил:
— Год рождения?
— Восьмидесятого года, — осторожно так, чисто на всякий случай, ответил Ник.
Посмотрел дядя удивлённо, засомневался:
— Напрасно ты, паренёк, врёшь. Ну, никак ты на пятьдесят семь лет не тянешь, так, на тридцатник только. Хотя и не моё это дело, пусть у товарища следователя голова болит, он за это свои деньги немалые и получает.
Записал и уже у сопровождающих Ника милиционеров поинтересовался:
— Причина задержания?
Те переглянулись между собой, один из них неуверенно доложил:
— Хулиганство во время показательных прыжков с парашютом! Выполнял прыжок в неуставной форме одежды!
— Ясное дело, — констатировал дядя, заполняя журнал. — Разгильдяйство и головотяпство налицо. Разбаловались, о дисциплине забыли! Ничего, посидишь тут суток трое — сразу поумнеешь! Всё равно сейчас тобой некому заниматься, все заняты на праздничных мероприятиях. Сидорчук! Отведи этого вояку недоделанного в третью камеру!
Из другого закутка появился толстый пожилой милиционер, пошёл дальше по коридору, звеня связкой ключей и что-то бормоча себе под нос, жалея о том, что отменили розги — очень действенный инструмент в деле воспитания молодёжи. Ник и двое сопровождающих отправились следом за старым ворчуном.
По узкой, почерневшей от времени лестнице поднялись на второй этаж. Сидорчук, противно скрипя ржавым ключом в замке, открыл неприметную коричневую дверь и жалостливо прошептал Нику, предварительно подмигнув:
— Ты это, веди там себя правильно. Оно, может быть, и пронесёт.
И уже громко, для всех:
— Задержанный, входите! Правила поведения — висят на стенке. Извольте ознакомиться, гражданин!

Ник переступил порог камеры, дверь за ним закрылась, снова, словно предупреждая об опасности, проскрипел ключ в замке.
Огляделся по сторонам — вполне терпимо, могло быть и хуже.
В 1997-м, по глупости малолетней, приходилось ему пару раз посещать аналогичные заведения. Так вот, там всё выглядело во сто крат хуже, мрак полный, если коротко.
Здесь же — курорт натуральный: свежий воздух, никакой тебе вони, нары просторные в два ряда, вон — даже простыни на матрацах имеются, между нарами — стол квадратный, табуреток шесть штук, занавесочки висят на окошках. А параша, судя по всему, за той вот ширмой находится. Культура, одним словом, с элементами навороченного дизайна.
Вот только с людским контингентом похуже будет: четверо малоприятных личностей за столом в карты дулись, ещё двое похрапывали на верхних нарах. С теми, спящими на нарах, ничего ещё не понятно, а вот эти, которые за столом находились, — тот ещё типаж. Сплошные золотые фиксы, наколки синие многочисленные, шрамы неаппетитные — тут и там.
Блатата натуральная такая, недобрая. Шестеро на одного — многовато будет, да и четверо — не слаще, в общем-то.
Ник, как и многие его сверстники из того времени, имел определённые навыки рукопашного боя: в школе посещал секцию дзюдо, в студенческие годы немного каратэ занимался. Но слабое это утешение: в замкнутом пространстве да ещё если все сразу накинутся — нулевые шансы на победу, всё равно затопчут.
Один из картёжников встал из-за стола и, небрежно сунув руки в карманы, двинулся к Нику. Худющий; лет двадцать с небольшим, наверное; по пояс голый, а на голове — крохотная кепочка, залихватски сдвинутая набок.
«Знакомая ситуация — по фильмам, сериалам и книжкам: это обычная „шестёрка“ направляется на разведку. Сейчас обзываться начнёт, сразу попросит обувь снять. Скучно даже, — подумал про себя Ник. — А ещё у него изо рта луком должно вонять, обязательно».
Про лук он ошибся — изо рта «шестёрки» отчётливо несло чесноком.
Зато всё остальное угадал досконально. Молодец!
— Ба, кого к нам занесло! — тоненько заверещала «кепочка». — Глядите — какой нежный красавчик! И буковки у него на груди заграничные, уписаться можно запросто! Чего там написано-то, красавчик? Чего молчишь? Может, непотребное что? Относительно твоей участи горькой, или про привычки какие, вредные, хронические? А? Не слышу, фря несносная! Глядите — молчит! А это что ещё? Вы посмотрите, какие у него штиблеты на ножках стройных!
Ботинки у Ника действительно были знатные, купленные в Германии, армейские, настоящий «бундесвер», без всяких китайских происков и подделок.
«Шестёрка» продолжала изгаляться:
— Дяденька, родной, ты ботиночки-то свои — снимай, пожалуйста. Тут у нас подметено, запачкаешь ещё! — И, уже теряя терпение, гаркнул, вытащив из кармана руку с зажатым кастетом: — Снимай быстро боты, фраер ушастый!
«Прав тот служивый оказался, плохо здесь с дисциплиной. Даже кастет у подследственного не отобрали, деятели хреновы!» — отметил про себя Ник, прежде чем заехать «шестёрке» по наглой физии. Ногой, естественно, вернее, просимой бундесовской штиблетиной.
Обычная маваша-гири, выполненная далеко не лучшим образом.
Честно говоря, это само собой произошло, не преднамеренно. Во-первых, больно уж от этого шпанёнка чесноком несло, нестерпимо просто, а во-вторых, так всегда «главный герой» поступал — в фильмах, сериалах и книгах, кои Нику доводилось смотреть и читать в той своей жизни.
Стереотипы, так сказать, сработали.
Дальше всё опять предсказуемо завертелось: «шестерка» отлетела назад, глухо ударилась головой об угол стола, опрокинув его, — карты разлетелись по всей камере. Остальные трое мгновенно вскочили на ноги, вооружившись напильником и двумя солидными табуретами, приготовились к атаке.
«А, будь что будет!» — бесшабашно решил про себя Ник, принимая оборонительную стойку.
— Ну-ка, ша! — С нар свесилась коротко стриженная седая голова. — Назад все! Отпрянули шементом, собаки дикие! Отпрянули и успокоились! Кому сказано? Порядок всей стаей облезлой навели, по-бырому!
Стол мгновенно был водворён на место, грозная троица расселась по табуретам, «шестёрка», жалобно скуля и подвывая, принялась собирать разбросанные карты.
Ник застыл у входа, скрестив руки на груди.
С верхних нар слезли двое. Вернее, слез один: пузатый, уже пожилой, с профессорской бородкой — весьма неуклюже сполз, сопя и охая. Зато второй, обладатель стриженной седой головы и перебитого в двух местах носа, средних лет, сухощавый и высокий, ловко соскочил — с ленивой кошачьей грацией.
В нём сразу угадывался опытный боец, опасный и выносливый. Да ещё и повыше Ника будет на полголовы.
Ник непроизвольно напрягся и опустил руки со сжатыми кулаками к бёдрам. Так, чисто на всякий случай.
— Смотри-ка, Профессор, — обратился седой к обладателю профессорской бороды, совсем не обращая внимания на движение Ника. — Новенький-то у нас — ловко умеет ногами махать. Кенгуру, прямо, настоящий! Когда я в далёкой молодости мореманил во Владике, у нас на корыте один узкоглазый был, так тот тоже горазд был так махать! Хилый весь из себя был, в чём только душа держалась, а в драке равного ему не было!
Профессор согласно покивал головой и вежливо поинтересовался:
— Извините, молодой человек, эта техника, вами продемонстрированная, называется «кон фу»?
— Нет, не совсем, — так же вежливо уточнил Ник. — Этот вид японских единоборств именуется «каратэ-до».
— Да, да, — вновь закивал Профессор, словно что-то вспоминая. — Конечно же, «каратэ-до»! Если ничего не путаю, этот термин переводится на русский язык как «пустая рука»?
Ник, в свою очередь, утвердительно кивнул.
— Познакомимся, что ли, братуха, — предложил седой. — Я — Сизый. Можно и так — Лёха Сизый. Да и на Лёху откликнусь, я не гордый сегодня.
— Ник, — в свою очередь отрекомендовался Ник, крепко пожимая протянутую руку.
— Хорошая кликуха, — понятливо улыбнулся Сизый. — Новая такая, незамаранная. С такой далеко можно пойти по жизни! Не то, что у этих, — кивнул головой на троих за столом. — У них у всех одинаковое погоняло — «Корявый», представляешь? Не повезло дурикам, в такой ситуации выйти в «авторитеты» — нереальное занятие.
— Вырвиглаз, — скромно представился Профессор. — Профессор, доктор геолого-минералогических наук Вырвиглаз. Можно без имени-отчества.
— Не можно, а нужно, — Сизый шепнул Нику на ухо. — Он за это имя-отчество тут и парится: Владимир Ильич он по паспорту, усекаешь, подельник?
— Бывает, — согласился Ник.
Расселись за столом, предварительно загнав «шестёрку» — по кличке Шпала — на дальние нижние нары, чтоб не мешал. Сизый тут явно был за старшего, потому и повёл разговор:
— Ногами ты, друже Ник, махать умеешь. Мы это поняли уже. А ещё какие таланты имеются у тебя в загашнике? Здесь ведь всё как на воле: если умеешь чего путного и полезного делать — уважение тебе и почёт, не умеешь ничего — плохо это, парашу драить придётся. Вот с ним вместе, — небрежно махнул рукой в сторону Шпалы. — Причём и другие обязанности найти можно. Не обижайся зазря, это закон такой. Кто же против закона, находясь в здравом уме, попрёт? Тут, кореш, и ноги не помогут. Так что соображай, шевели своими извилинами!
Ник усиленно соображал, сопоставляя свои таланты и умения с конкретикой ситуации.
Уверенный пользователь компьютера? Знание всех тонкостей биржевых операций? Стратегический маркетинг? Маркетинг-микс, бенчмаркетинг? Многоуровневый контролинг и сквозное бюджетирование? Всё не то. А парашу регулярно драить не хотелось совсем, да ещё и на другие обязанности намекали грязно. И вообще, даже как-то стыдно за себя, неужели же он совсем ни на что полезное не годен? Тут взгляд Ника упал на старенькую гитару, небрежно прислонённую к стенке. А что, почему бы и нет? Интересно, как тутошние уркаганы отнесутся к тамошнему шансону?
Ник небрежно, с чувством собственного достоинства, поднялся, подошёл к стенке, взял гитару в руки, вернулся на своё место, демонстративно взял несколько аккордов, умело повертел колки, настраивая инструмент.
«Ну держитесь, господа блатные из тридцатых, — подумалось. — Сейчас будет вам цыганочка — с выходом из-за печки!»
И вжарил:

Гоп-стоп, мы подошли из-за угла.
Гоп-стоп, ты много на себя взяла!
Теперь расплачиваться поздно,
Посмотри на эти звёзды!
Посмотри на это небо,
Взглядом, слышь, тверёзым…

Ну, и так далее.
Произвело впечатление, прониклись слушатели. Когда песня отзвучала, лишь только один из Корявых выдохнул восхищённо, да Лёха Сизый попросил хрипло:
— Ещё! Ещё давай! Наяривай…
Ник дважды просить себя не заставил и выдал: «Фраер, толстый фраер — на рояле нам играет», «Заходите к нам на огонёк, пела скрипка ласково, и так — нежно», «На улице Гороховой — ажиотаж. Урицкий всё Чека вооружает».
Жаль, Александра Яковлевича здесь не было, то-то порадовался бы, родимый! Таких зрителей благодарных увидеть — удовольствие несказанное: приоткрытые от удивления рты, скупые слезинки в уголках глаз…
Когда Ник до «Владимирского централа» добрался — незабвенного Михаила Круга, — публика уже подпевала вовсю, вернее, припев орала истошно. Особенно Корявые старались, хором нестройным.
По окончанию «Централа» в замке противно заскрипел ключ, дверь приоткрылась, и появившийся на пороге Сидорчук недовольно зашипел:
— Обнаглели совсем, ухари? Прекращайте орать! В карцер захотели? А ты, новенький, пой, потише только. Что-нибудь душевное давай! Я дверь закрывать не буду, тоже послушаю чуток.
Душевное? Пожалуйста.
Далее последовало: «Я не старый, но поверь — уже седой», «Стало мне грустно вдруг, осень стоит за окном», ещё что-то.
Но особенно слушателям понравилась давняя песенка Аркаши Северного — «Мишки». Правда, Ник и от себя пару куплетов добавил, сочинённых ещё в стройотрядовскую бытность.
— Заплутали мишки, заплутали, заблудились в паутинках улиц… — задушевно выводил Ник, а про себя сомневался: «Заплутали мишки…. А не про меня ли это? Может, это я и заплутал? Во времени…»

Так вот Ник и стал местным «авторитетом»: отвели ему лучшие нары — рядом с Сизым, освободили от всяческих хозяйственных работ.
Не жизнь, малина: с утра завтрак скромный — чаёк жидкий с хлебушком, потом часовая прогулка во дворе, музицирование, обед с полноценной баландой, снова — песенки разные, ужин — в точности как завтрак, перед сном — анекдотов травление неустанное.
Только вот анекдоты тутошние совсем Нику не нравились, сплошной «Петросян» какой-то: всевозможные туалетные вариации, блевотина в общественных местах, мужское достоинство, оторванное токарным станком, прочая ерунда.
Впрочем, и его анекдоты встречали без должного понимания.

Как-то ночью, когда Корявые и Шпала уже крепко спали, решил Ник рассказать свою историю Сизому, да Профессор при этом присутствовал.
Лёха и до половины недослушал, плюнул, ругнулся матерно и спать отправился, пробубнив напоследок:
— Я и сам большой мастер — сказки травить глупые, по ушам братве ездить нещадно…
А Профессор до конца выслушал, минуты три-четыре просидел молча, а потом уже, когда неуклюже на нары забирался, высказал своё мнение:
— Теоретически — да и с философской точки зрения — пробой во Времени возможен, конечно…. Или всё же прав Сизый — горбатого лепите? Извините, мой юный друг, за эту ужасную фразу! Три года на зоне — не шутка. Привязались всякие слова-паразиты…. Простите уж старика!

Только через четверо суток, уже под вечер, пришли за Ником.
И не миляга Сидорчук, а двое в штатском — рослые такие, с глазами оловянными и пустыми.
— Задержанный Иванов, на выход! Гитару взять с собой!
Взял Ник гитару за деку, всем головой кивнул — на всякий случай — да и пошёл.
— Постойте! — Профессор его окликнул. — Вы, Никита, следите внимательно за своим языком. Думайте, прежде чем говорить. Как в той пословице: «Семь раз отмерь, а потом только — отрежь!»
Дельный совет.

Глава вторая
Капитан НКВД Курчавый и новое имя

— Отставить разговоры! — рявкнул с дежурной угрозой в голосе оловянноглазый. — Поторапливайтесь, гражданин Иванов! Руки с гитарой — за спину!
По всё той же узкой, почерневшей от времени лестнице спустились на первый этаж, потом, по другой уже, в подвал. Мрачный коридор, скупо освещённый тусклыми лампочками; массивная, открытая настежь дверь.
— Товарищ капитан, — доложил один из конвоиров в открытую дверь, не делая попытки переступить порог. — Задержанный доставлен.
— Задержанного — ввести! Двери — плотно закрыть! — прозвучала негромкая команда.
Получив тычок в спину, Ник сделал несколько торопливых шагов вперёд. Дверь за его спиной мгновенно захлопнулась.
Просторный такой кабинет, уютный даже, лампочек ярких пяток под потолком. По правой стене комнаты выстроились многочисленные книжные полки, по левой — стеллажи с папками, разномастные шкафы, пара сейфов. У дальней стены обнаружился стол — старинный, письменный, покрытый синим потёртым сукном. Рядом с ним притулился одинокий стул с вычурно выгнутой спинкой. Над столом, на стенке, висел портрет Сталина. За столом восседал пожилой гражданин, седоусый и полностью лысый. Именно, что лысый, а не бритый.
— Присаживайтесь, задержанный, — любезно предложил лысый и тут же представился: — Капитан НКВД Курчавый, Пётр Петрович.
— Бывает, — автоматически прокомментировал Ник, осторожно присаживаясь на краешек стула. Гитару прислонил к ближайшей книжной полке.
— Хамить изволим, — подытожил Курчавый, внимательно разглядывая Ника.
Глаза у капитана были умные, а взгляд цепкий, с насмешливым прищуром.
— Да нет, даже и не думал. Само вырвалось, — признался Ник. — Смешно просто: лысый — но Курчавый. А я — Иванов Николай Андреевич, восьмидесятого года рождения.
— Тысяча восемьсот восьмидесятого года? — уточнил Курчавый.
Ник благоразумно промолчал.
— Ясно, — нахмурился капитан, записывая что-то на листе бумаги, предварительно обмакнув перьевую ручку в солидную чернильницу. — Иванов Николай Андреевич, восьмидесятого года рождения. Парашютист?
— Парашютист, — обреченно подтвердил Ник.
— Лейтенант Красной Армии?
— Лейтенант.
Про то, что он лейтенант, но запаса, да и армия уже давно вовсе и не «Красная», Ник, помня совет Профессора, уточнять не стал.
Курчавый отложил перо в сторону и уставился на допрашиваемого тяжёлым взглядом.
Помолчали.
Капитан достал из толстой папки, лежавшей перед ним, небольшую фотографию, щелчком отправив её через стол, спросил небрежно:
— Узнаёте?
С фотографии на Ника смотрел полноватый блондин возрастом немного «за пятьдесят», с шикарным волнистым чубом. Мужчина широко улыбался, демонстрируя наличие нескольких металлических, а может, и золотых зубов.
Было что-то знакомое в его лице. Нос, например. У Ника такой же — с лёгкой горбинкой, да и волосы — того же колера.
— Нет, — повертев фотографию перед глазами, сказал Ник. — Не знаю имени этого человека. Может, и встречались с ним. Но где, когда? Не могу вспомнить.
— Вот это и странно, — задумчиво протянул Курчавый. — На фотографии — Иванов Николай Андреевич, тысяча восемьсот восьмидесятого года рождения, парашютист, лейтенант Красной Армии. Помимо прочего — выпивоха и разгильдяй. Не уволен в отставку только благодаря своим прошлым заслугам. Герой гражданской войны, как-никак. Может быть, вы его племянник, брат? Уговорили родственника на подмену, прыгнули с парашютом вместо него, чтобы потом было чем хвастать перед девчонками? А?
Ник только головой помотал отрицательно.
Капитан напористо продолжил:
— Вот ещё одна странность. В помещении части, где парашютисты переодевались в тот день, нашли странную записку. Почерк лейтенанта Иванова уверенно подтверждён экспертизой.
Курчавый порылся в своей объёмистой папке, нашёл нужную бумажку и прочёл — громко, с выражением, как будто даже радуясь чему-то:
— В моей смерти прошу винить только меня. Совесть заела совсем. Мой донос годичной давности на майора Егорова — сплошная ложь. По сильной пьянке написал. Егорова расстреляли, его жену отправили в лагерь, дочку — в детский дом. Ухожу, не буду за кольцо дёргать! Прощайте, друзья! Да здравствует товарищ Сталин и мировая революция!
Капитан ещё говорил что-то, но Ник его не слушал, размышлял лихорадочно: «Вот оно в чём дело, совпало всё: ФИО, число, месяц, суть произошедшего, только вот разница — в семьдесят лет. Путаница какая-то случилась в этом туннеле: не иначе, тутошний Иванов тоже в последний момент передумал умирать, дёрнул все-таки за кольцо. Такие вот дела, блин туннельный!»

Ник очнулся от раздумий сугубо по причине очень холодной воды, текущей по его затылку вниз, прямо за шиворот комбинезона. Это добрый и заботливый капитан НКВД налил ему на голову водички из стандартного пузатого графина.
— Спасибо большое! — вежливо поблагодарил Ник.
— Не стоит! — небрежно отмахнулся Курчавый, усаживаясь обратно на своё место.
Опять занялся содержимым своей папки, старательно перебирая многочисленные бумажки.
— Нашёл! Из этой справки следует, что у лейтенанта Иванова Николая Андреевича имеется только один родственник из ныне живущих. А именно: сводный брат, младший, двадцати семи лет от роду, Никита Андреевич Иванов, беспартийный, студент четвёртого курса славного Ленинградского Горного института. Что, попались, любезный Никита Андреевич? Вы же в камере всем представлялись «Ником»? Ник — Никита? Будете дальше отпираться?
Ник действительно был немного огорошен. Непонятные совпадения продолжались: дело в том что и он, в своё время, учился в ЛГИ, правда, отчислен был за неуспеваемость. Что характерно, именно с четвёртого курса.
— Будем резюмировать, — покладисто предложил капитан. — Что там у вас с братом случилось, почему вы вместо него прыгали, мне неважно. Ваши дела. Если Николай Андреевич объявится, поговорим с ним отдельно. Пока мы займёмся вашей участью. Не возражаете, мон шер?
Ник энергично, даже с энтузиазмом покивал головой. Действительно, пора как-то определяться. Расстреляют? Не расстреляют? А если не расстреляют, то — что тогда, собственно?
Курчавый со вкусом закурил мятую беломорину, выпустил к потолку несколько идеальных колец и продолжил:
— На лицо — попытка вредительства, раз. Парашют — военное имущество. Любой штатский, эксплуатирующий без соответственного разрешения военное оборудование, есть вредитель. Ясно? Далее, имеет место быть идеологическая диверсия, это два. В каком виде вы на праздничном военном смотре появились? Что это — за Соса-Сола такая?
— Кока-Кола, — поправил Ник. — Это напиток такой американский, на наш квас похожий.
— Видите! — Капитан поднял вверх указательный палец. — Американский! Весь советский народ годовщину Великой Октябрьской Социалистической Революции празднует, а вы, в это время, пропагандируете напиток буржуазный! Это наглость, милостивый государь! Однозначно, пятьдесят восьмая статья, однозначно! И не спорьте со мной!
— Да я случайно комбинезон этот надел, — заканючил Ник. — Первый, что под руку подвернулся, честное слово!
— Отсутствие мозгов не освобождает от ответственности, — милостиво пошутил Курчавый. — Случайно, не случайно, это значения не имеет. Факт фактом остаётся: пропагандировал идеологически чуждый напиток, и точка! Да, а вот ещё анекдоты эти, что вы в камере рассказывать изволили. Однозначно, пятьдесят восьмая! Как это у вас там про Польшу? Расскажите-ка, не стесняйтесь! Да ладно, не похожи вы на юную гимназистку, право… — И прикрикнул уже: — Рассказывай, голодранец!
— Первые годы после революции, — забубнил Ник, уставившись в пол. — Столица из Петрограда переехала в Москву. Надо было что-то делать, столичный статус демонстрировать миру. Решили провести выставку художников современных, из тех, которые революцию приняли безоговорочно. Огляделись, а художников-то стоящих — под рукой и нет. Кто за границу уехал, кого шлёпнули в общей массе, в горячке процесса, так сказать. Один только художник Петров-Водкин по Красной Площади разгуливает, довольный жизнью и собою. Как же иначе, с такой-то знатной фамилией? С такой фамилией и не тронет никто, постесняется. Ну, разве только по беспределу если. Вызвали Петрова-Водкина в ЧК, задачу обозначили: за неделю нарисовать сто новых картин. Покочевряжился Водкин вначале, но объяснили ему доходчиво — о целях, задачах и последствиях его отказа, он и согласился. За неделю не сто картин нарисовал, а целых двести. Проходит в Манеже выставка, народу приехало — не сосчитать. И делегация красных латышских стрелков пожаловала, с товарищем Лацисом во главе. Идут по залам, важные такие, что-то записывают в специальных блокнотах. Подвёл их экскурсовод к одной картине, «Ленин в Польше» называется. На берегу озера — шалаш, из шалаша торчат две пары ног.
— Эт-то — чьи будут ног-ги? — вежливо, но одновременно требовательно и строго товарищ Лацис спрашивает.
— Надежды Константиновны, — отвечает экскурсовод.
Красные латышские стрелки тут же записали ответ в своих блокнотах.
— А этти чьи?
— Феликса Эдмундовича.
Красные латышские стрелки сделали новые пометки в блокнотах.
Через пять минут спрашивают хором, почему-то безо всякого акцента:
— Где же Ленин?
— А Ленин — в Польше, — грустно вздохнул экскурсовод.
Красные латышские стрелки ещё долго что-то в своих блокнотах записывали…
Первое время Курчавый из-за неудержимого смеха вовсе не мог говорить, наконец, успокоился, смахнул слезу и принял вид донельзя серьёзный и суровый.
— Гадость, какая! Антисоветчина! Хотя элегантно, надо признать. Но всё равно — гадость!
Капитан встал из-за стола, не торопясь, прошёлся по кабинету, до двери и обратно. Видимо, обдумывал что-то важное.
— Говорят также, что вы, Никита Андреевич, и песенки разные петь горазды? Порадуйте уж старика. Просим, просим!
Ник взял в руки гитару и исполнил несколько песен из своего «камерного» репертуара.
Старался, потому как — вдруг и выгорит чего полезного.
После пятого «шедевра» капитан рукой небрежно махнул, мол — достаточно.
Ник опять прислонил гитару к книжной полке и замер на своём стуле, понимая, что сейчас, возможно, и решится его участь — окончательно и бесповоротно.
— Повезло тебе, шалопай, — неожиданно нормальным голосом сказал Курчавый. — Я в дореволюционные годы успел несколько лет поработать учителем словесности — в ремесленном училище. Так что имею определённую слабость к разным стихам, к фольклору народному. И вообще, судя по всему, парнишка ты неплохой. Вижу два варианта развития событий. Первый — пускаю дело обычным порядком, тогда тебе светит лет десять-пятнадцать исправительных лагерей. Как, устраивает тебя, студиоз недоделанный, такое развитие событий?
— Да не очень как-то. — От сердца у Ника неожиданно отлегло, он сразу понял, что второй вариант будет намного мягче. Не зря же энкаведешник на «ты» перешёл?
— «Не очень», — передразнил капитан. — Тоже мне — мыслитель! Ладно, предлагаю другой вариант. Альтернативный. Я все эти бумаги прячу в сейф, замораживаю следствие, так сказать. Сейчас таких дел, друг на друга похожих, — тысячи, многие десятки тысяч. Так что на общем фоне и не заметит никто. Ясно излагаю?
— А взамен что попросите?
— Правильно ситуацию понимаешь, — скупо улыбнулся Курчавый. — Взамен попрошу написать другую бумагу, вернее — заявление. Примерно такого содержания: «Я, Иванов Никита Андреевич, 1910 года рождения, студент четвёртого курса Ленинградского Горного Института им. Г. В. Плеханова, прошу включить меня в состав группы „Азимут“. Даю подписку о неразглашении всей информации о деятельности группы „Азимут“. Осознаю всю важность и меру ответственности». Можешь, от себя лично, добавить про любовь к Советской Власти, лично к товарищу Сталину. Подпись. Вопросы сейчас можешь не задавать, всё равно получишь ответы только после подписания заявления. Так как — будет дело под Полтавой или в лагеря?
Ник долго не раздумывал. Представлялась шикарная возможность легализоваться в этом мире, чего тут раздумывать? Но почему же этот лысый Курчавый — такой добрый? Первый раз его видит и тут же в некую секретную группу предлагает вступить? Что-то тут не так. Может, Лёха Сизый или Профессор уже настучали? Рассказали историю про пробой во Времени? Ладно, будет ещё время разобраться. Рискнём, а там посмотрим.
Попросил Ник у капитана лист бумаги, перьевую ручку, чернильницу да и написал — как велено было, с пяток клякс, правда, наставил с непривычки. Только про товарища Сталина упоминать не стал, побоялся, что неискренне получится, типа — с юмором, за прикол ещё сочтут и расстреляют.
Курчавый заявление внимательно прочёл, в сейф спрятал, пояснил с довольным видом:
— Начнём по порядку, чтобы логическая цепочка идеальной получилась. Объясняю, почему тебе повезло. Во-первых, попал ты в нужную камеру, причём — абсолютно случайно. Во-вторых, учишься в Горном Институте, что просто замечательно. В-третьих, с чувством юмора у тебя нормально. В-четвёртых, драться умеешь, общее физическое состояние отличное. В-пятых, песни славно поёшь, новые все, незнакомые, с мелодиями оригинальными. Излагаю доходчиво? Требуются уточнения, разъяснения?
— Доходчиво излагаете, — Ник согласился. — Только вот ничего я не понял. Что за «Азимут» такой? И чем я там буду заниматься?
— А ты в Горном Институте — чему обучался?
— Ударное бурение, вращательное бурение, взрывное дело, специализация — рудные месторождения полезных ископаемых.
— Золоторудные месторождения — в том числе?
— Ну да, конечно.
— Всё правильно, — Курчавый улыбнулся. — Этим архиважным делом и будешь заниматься — золото для страны искать! — И уже совсем серьёзно: — Всё, что я тебе расскажу, — совершенно секретная информация. Совершенно и безвозвратно. Расскажешь кому — расстрелом уже не отделаешься, всё будет гораздо хуже. Проникся? Тогда слушай. Война не за горами. Серьёзная война. С немцами, потом, возможно, ещё с кем-нибудь. Золото стране необходимо! Очень много золота! Ты что можешь про Чукотский регион сказать, по поводу его перспективности на предмет золотодобычи?
Ник много чего про чукотские золотоносные месторождения знал. Про те, которые в пятидесятых годах открывались, в шестидесятых, семидесятых. Но — тридцатые? Про такие он и не слышал, хотя и были, наверное. Поэтому ответил осторожно:
— Очень перспективный регион. Россыпного золота там должно быть не меньше, чем на Аляске.
— А жильное золото — реально найти? — Капитан смотрел Нику в глаза — настойчиво, словно ждал чего-то важного.
— Скорей всего, рудное золото чукотское находится на большой глубине, причем не в жилах, а распылено по горным породам, с содержанием — менее грамма на тонну этих пород… — Ник усиленно вспоминал сведения тамошних учебников.
— Нет, — капитан разочарованно повертел головой. — Не устраивает нас этот вариант. Жильное золото найти необходимо, и, желательно, у самой поверхности. Чтобы сразу — тонны брать! А ты говоришь — граммы…
Ник извинительно пожал плечами. Он-то точно знал, что жильного золота на Чукотке нет, да вот что-то не тянуло его этими знаниями с капитаном делиться, да и Вырвиглаз советовал язык попридержать.
— Тем не менее — продолжаю, — вновь заговорил Курчавый. — Есть определённые научные наработки. Трудятся уже на Чукотке наши товарищи. Только идёт дело у них ни шатко, ни валко. Нет прорыва. А нужен! Понимаешь? В последнее время там, ко всему прочему, целый ряд неприятных событий произошёл: несколько человек погибли, один бедняга даже сошёл с ума. Говорят о некоем страшном монстре. Но я бы и версию об иностранных диверсантах не сбрасывал со счетов. Такие вот дела, товарищ Никита. Для решения этой задачи — быстрого пополнения золотых запасов страны — и создана группа «Азимут». Сам товарищ Сталин дал соответствующее указание.
— Согласен, очень интересное и нужное дело! — Ник говорил совершенно искренне, даже слегка удивляясь в глубине души охватившему его азарту. — Я готов участвовать! Сделаю, что смогу! — И уже насквозь по-деловому, заинтересованно: — А кто ещё в группу входит, сколько человек?
— На сей момент, — Курчавый опять улыбнулся, но на сей раз печально, — в группе три человека: я — командир, ты, соответственно, рядовой, ещё один имеется, — особист, куда же без них. Секретное постановление о создании «Азимута» было подписано только неделю назад, в самый канун праздников. Ничего, быстро людей наберём, это как раз совсем не сложный вопрос. В камере твоей и собраны, по моей просьбе, товарищи, имеющие непосредственное отношение к Чукотке.
— Эти уголовники?
Капитан через стол перебросил Нику пачку «Беломора», следом ловко метнул коробок со спичками, пояснил:
— Уголовники тоже иногда нужны. Сизый и Корявые под Сусуманом в лагерях разных сидели. Многое знают про эти края, про местные реалии. Не обязательно, что всех их в группу включим, скорее всего — только Сизого, кстати, его фамилия — Сизых. Остальных разговорим, получим нужную информацию, вернём обратно — в места не столь отдалённые. Вырвиглаз В. И., доктор и профессор университетский, нам тоже очень будет полезен. Он ещё в двадцатые годы искал на Чукотке золотоносные россыпи, устанавливал советскую власть. Заслуженный человек, но глупый — местами. Много раз ему предлагали: смени имя-отчество, Христа ради, не подходит оно к твоей фамилии! Как это «Владимир Ильич» может быть — Вырвиглазом? Как, я тебя спрашиваю? То-то и оно, что никак! Упрямый он, наш профессор. Вот из-за этой своей твердолобости и работает третий год на стройках народного хозяйства. Впрочем, должен признать: упрямство в нашем деле — тоже необходимо.
— А Шпала, он-то с какого бока? — поинтересовался Ник.
— Никакой он не «Шпала», — благодушно пояснил Курчавый. — Это и есть третий член «Азимута», старший лейтенант НКВД — Бочкин Ерофей. Очень способный юноша, далеко пойдёт. Не удивлюсь, если лет через десять он всю нашу службу возглавит!
Ник улыбнулся про себя: приятно сознавать, что ты настучал по физии будущему главе всемогущего ведомства. До чёртиков приятно!
— Подытожим, — устало зевнул Курчавый. — Пора нам с тобой, Никита Андреевич, завершать прения. Достаточно лирики на сегодня. Сейчас тебя товарищи доставят в наш ведомственный пансионат. Это на берегу Ладожского озера, около мыса Морье. Знаешь такое место?
— Ну да, — кивнул Ник. — Приходилось в тех краях рыбачить, и летом, и по зиме. Отличные места! Природа, свежий воздух, прочие прелести.
Капитан убрал все документы во второй сейф, достал из одёжного шкафа длинную шинель толстого сукна, одеваясь, выдал Нику последние указания:
— Остальных, кого я в группу включу, тоже доставят в пансионат. Территория там охраняемая, так что попрошу без глупостей: при попытке несогласованно покинуть территорию — будут стрелять на поражение. Пансионат — это наша опорная база. Там и ускоренные курсы по повышению квалификации откроем. Будете учиться разным полезным навыкам. Из своего горного института, извини, конечно, ты уже отчислен — с завтрашнего дня. На этом на сегодня всё, любезно попрошу на выход!

За дверями дисциплинированно ждали оловянноглазые.
Все вместе поднялись на первый этаж, вышли во двор.
В небе пунцово догорал осенний закат, заметно подмораживало. Около ворот стояли два чёрных «воронка» с работающими моторами.
Курчавый взял Ника под локоть, отвёл чуть в сторонку и негромко проговорил, глядя прямо в глаза:
— Думаю, что не всё так просто с тобой, товарищ Никита Иванов. Совсем не просто. У меня память отменная, а вот анекдота твоего вспомнить не могу! Помню, что про Польшу, помню, что Ленин там фигурировал, и всё на этом. Да и песни твои — так, только в общих чертах припоминаю. Ни одной мелодии напеть не смогу. Это притом, что слух у меня — идеальный! Как такое может быть? А? Вот и товарищ Бочкин в своём рапорте ту же странность отметить не преминул! Впрочем, потом про это поговорим, в свободное время. А вот — осень. Посмотри, поздняя осень кругом. Может, стихотворение прочтёшь, из нового? Порадуешь своего старого командира?
Ник улыбнулся и прочёл — с чувством:

Что такое осень? Это небо…
Плачущее небо под ногами.
В лужах разлетаются птицы с облаками…
Осень! Я давно с тобою не был…

— Сильно! — согласился Курчавый. — Настроение осеннее просто отлично передано, на мой вкус. Ладно, братец мой, разъезжаемся в разные стороны, к местам временной дислокации. До скорой встречи…

Глава третья
Ротмистр Кусков и первые потери

«Воронки», как и предполагалось, разъехались в разные стороны. Курчавый в свой сел, за руль непосредственно, первым ударил по газам.
А с Ником на заднее сиденье, по бокам, парочка телохранителей всё тех же уселась. Плотненько так спрессовали добры молодцы! Ну, эти-то хоть молча ехали, а шофёр попался — не приведи Бог. Пожилой такой еврей, махровый — до невозможности. Всю дорогу себе под нос ерунду всякую бормотал: про «бедную Сару», про «несчастного, глупого Мотю», про «грехи Израилевы». То ли сумасшедший, то ли просто дурочку ломал, как всем бойцам невидимого фронта полагается. Долго ехали, в объезд города, часам к трём ночи только добрались до места.
На пути возник высоченный забор, со сторожевой вышки по глазам ударил яркий прожектор. Старый еврей посигналил, через минуту ворота совершенно бесшумно отъехали в сторону. Внутри добротный дом-пятистенок стоял в середине участка, рядом с ним — несколько разномастных бараков, часовые — и тут и там. Прямо к крыльцу дома подъехали, вошли в длинные, скупо освещённые сени. Водитель разговорчивый, к радости Ника, остался в машине. С правой стороны коридора — несколько дверей, из крайней, чуть приоткрытой, кухней явственно пахнуло. С левой стороны — всего одна дверь, над ней табличка: «Спальный комплекс». Обрадовался Ник этой надписи просто несказанно. Спать хотелось до жути — в машине заснуть не удалось, сколь ни старался: безжалостно трясло на ухабах, свинцовые плечи соседей толкали синхронно с двух сторон.
Вошли в спальню: штук тридцать кроватей составлены идеальными рядами, застелены все с аккуратностью образцовой, на спинках — металлические шары знатные, как и полагается, фанерные прикроватные тумбочки рядом, стулья простенькие. На одну кровать — по одному стулу и тумбочке одной, соответственно.
Идиллия армейская. Для тех, кто понимает, конечно.
Ник прошёл в дальний угол, комбинезон свой злосчастный быстро стащил да и нырнул под одеяло. Ни о чём думать не хотелось, только краешком глаза успел заметить, уже засыпая, как один из сопровождающих направился к соседней кровати, а второй расположился на стуле — рядом с входной дверью. Плащ свой распахнул, сложил руки на груди, предварительно кобуру наплечную расстегнув. Понятное дело, бдить приготовился — в соответствии со строгими инструкциями …

Проснулся Ник в восемь ноль-ноль, от голоса командного.
— Подразделение — подъём! — бодро вещал голос. — Туалетные процедуры принять! Переодеться, к зарядке приготовиться! На всё про всё — даю пятнадцать минут!
Открыл Ник глаза: на пороге спального помещения стоял крепыш средних лет, одетый в чёрные сатиновые трусы и голубую майку, на ногах — сапоги кирзовые. С видом довольным донельзя, улыбка широченная, глаза радостные, лучистые.
— Спортивный инструктор Епифанцев, — представился крепыш. — Согласно местному распорядку дня, поступаете в моё распоряжение до десяти часов. Потом — следуете на завтрак. Прошу поторопиться, товарищи! Вот вам сменная форма одежды: трусы, майки, гимнастерки, брюки форменные, сапоги. Всё по размерам подобрано. Полотенца также приложены, портянки!
Рядом с весёлым крепышом стояло несколько картонных коробок и один из оловянноглазых: заспанный, растрёпанный, в руках пистолет чёрный, визуально — браунинг. Видимо, заснул всё же, штафирка, теперь смущается.
Второй сопровождающий Ника спросил, высунув голову из-под одеяла:
— Извините, но нас это тоже касается? Ничего не путаете? Может — только товарища Иванова?
— Ничего не путаю, — продолжил от души веселиться спортивный инструктор. — Приказ капитана Курчавого. Вот — телеграфом пришло, — помахал над головой узкой бумажной лентой. — Торопимся, товарищи! Гражданскую одежду — в картонные коробки сложить, освободив их предварительно, понятное дело. Туалетная комната — напротив по коридору, через дверь от кухонной. Вопросы?
Молодцы, приставленные за Ником следить-наблюдать, ознакомились первым делом с содержанием телетайпной ленты.
— Мы включены в состав группы «Азимут», — сообщил один из них тусклым голосом. — В соответствии с полученным приказом, представляюсь: Кузнецов!
— А как же обещанная командировка в Испанию? — засомневался второй, но тоже представился: — Токарев!
Как бы то ни было, через пятнадцать минут все уже бежали по дорожке, проложенной по периметру забора, — в кирзовых сапогах, трусах и майках, следом за бодрым инструктором Епифанцевым.
Территория пансионата оказалась совсем даже немаленькой, периметр насчитывал более пяти тысяч шагов Ника. Намотали три «круга», благо погода способствовала: лёгкий минус, ясное небо, полное безветрие.
Потом последовали махи руками-ногами, приседания, прыжки различные, наклоны во все стороны. Напоследок — упражнения на турнике и брусьях.
Хорошая такая зарядка получилась, серьёзная, лет пять уже Ник свой организм не подвергал подобным нагрузкам. Устал, конечно, но и бодрость определённая образовалась, особенно после умывания ледяной водой и тщательного, до красноты, растирания торса вафельным полотенцем.
На завтрак прибыли уже в компании со зверским аппетитом.
Нормальный такой завтрак, взрослый: хлеб пшеничный, масло, икра красная, яйца вареные, колбаса настоящая — из мяса, без сои, напитки в ассортименте — чай, кофе, какао.
После завтрака занялись иностранными языками на солнечной веранде. Мымра седая, в цивильном, появилась, очочками сверкая. Давай тестировать — на знание английского и немецкого языков. Ник в школе и институтах своих немецкий изучал, а уже потом, во время занятия бизнесом, — английский. Так что некоторые зачатки всё-таки были, но не более.
Кузнецов с Токаревым полиглотами настоящими оказались, так шпарили, что мымра только цокала восхищённо.
Потом с ней же прошли занятия по психологии, тренинг, так сказать. Ничего серьёзного, практически — как в том анекдоте: «Идут две молоденькие девушки по улице. Одна из них мороженое лижет, другая кусает. Вопрос: какая из них замужем? Правильный ответ: та, у которой обручальное кольцо на пальце».
Обед классический: первое, второе, компот из сухофруктов.
После обеда получасовой перерыв объявили, потом — чтение газеты «Правда», обсуждение прочитанного. Тоже нормальное мероприятие, если со скрытым юмором относиться, улыбку ехидную пряча старательно.
Дальше спортивная часть образования получила продолжение. Сперва пошли в тир, оборудованный в одном из бараков. Постреляли вволю: из пистолетов и револьверов, из винтовок и карабинов, и даже из охотничьих ружей. По окончанию стрельбы ещё минут сорок поучились ножи метать в цель.
Потом, в другом уже бараке, занялись рукопашным боем — под руководством всё того же Епифанцева. Надели самбистские курточки и давай на соломенных матах отрабатывать всякие приёмы. Тут уж Ник себя показал во всей красе: в спарринге Кузнецова и Токарева легко одолел, а вот Епифанцеву, после долгой схватки, всё же проиграл. Последний потом долго ещё к Нику приставал, мол: «А покажи ещё раз бросок через плечо с колена, удушающий ногами…»
К вечеру навалилась усталость, но приятная такая, дружащая с чувством выполненного долга.
Поужинали в меру плотно да и спать легли. Кузнецов по-прежнему — на соседней койке, а Токарев, видимо на всякий случай, выбрал себе кровать около самой двери. Всё же не на стуле, уже прогресс.

Утром и все остальные прибыли: капитан Курчавый, Лёха Сизый, профессор Вырвиглаз, Шпала — он же Ерофей Бочкин.
Ник с Курчавым поздоровался за руку, с Сизым и Вырвиглазом обнялся даже, обменялся похлопываниями по плечам. С особистом же — только кивками вежливыми взаимными ограничились. Оно и понятно: Бочкину до сих пор за полученную оплеуху обидно, Нику же с ним здороваться сердечно также нет охоты, с детства ещё отрицательное отношение к этой профессии было воспитано — бабушками и дедушками.
Выяснилось, что все точки над «и» уже расставлены, Сизый и Вырвиглаз приняты в «Азимут». Причём даже уговаривать их особенно не пришлось.
— Мне Чукотка уже лет десять снится каждую ночь, — объяснил Вырвиглаз своё решение, переодевшись в военную «хэбешку». — С тех самых пор как уехал оттуда. Так что какие сомнения? Ещё имеется одна важная причина — золото стране действительно необходимо!
— Да и мне своих корешей проведать, — Лёха поддержал, — совсем нелишне будет. Долги, опять же, ещё не всем в тех местах заплатил.
Услыхал это Курчавый, взъярился, раскричался:
— Отставить! Построиться в шеренгу по одному! Быстро, быстро у меня! По росту, мать вашу!
Построились минут за пять, всё ростом мерялись — кто кого выше. В результате Ник предпоследним оказался, за ним — только профессор минералогический.
Впереди всех — Сизый, всем беркутам орёл.
— Направо! Подтянуться, животы подобрать! — Курчавый продолжил выволочку. — Равняйсь! Смирно! Вольно!
Прошёлся вдоль строя задумчиво, туда-сюда.
— Все вы теперь — сотрудники славного НКВД, в звании старшинском, — заявил. — И вы тоже, господа из внешней разведки, — это он к Токареву и Кузнецову обратился. — Так надо, на время. Бочкин без изменений, старший лейтенант по-прежнему. Попрошу всех прекратить разговоры о «личной заинтересованности», о «долгах неотданных», «счетах неоплаченных». Нет больше у вас ничего личного! Есть только общая цель, знаете уже какая. Понятно? А если понятно — разойтись! К текущим занятиям — приступить! В свободное от занятий время — сфотографироваться на удостоверения, Епифанцев распорядится…
Сам сел в «воронок» и усвистал куда-то.
Приступили к занятиям — по прежней схеме, с уклоном в физподготовку, стрельбу и метание ножей.
Один Вырвиглаз, по причине заслуженного возраста, в спортивных мероприятиях участия не принимал, всё за книжками умными сидел, благо, и библиотека хорошая в пансионате имелась в наличии — четвёртая дверь по коридору от кухонной.
Поздним вечером среды вернулся Курчавый, собрал всех в библиотечной комнате.
— Даю вводную, товарищи! Завтра в город выезжаем, в горный институт. Во-первых, буровой станок уже доставили из Англии. Самой новейшей конструкции… — В бумажку заглянул, уточнил: — С «гидравлическим приводом». Вам, Никита Андреевич, знаком этот термин?
— Вполне, — Ник и не соврал нисколько. — Ничего хитрого: в замкнутое пространство машинное масло залито, поршни разного диаметра двигаются, вследствие разных диаметров поршней возникает гидравлический удар, как результат — многократное увеличение модуля силы, приложенной по определённому вектору. Не бином Ньютона, разберёмся!
— Это очень хорошо, — капитан вздохнул облегчённо. — Вот вы старшим по техническим вопросам и назначаетесь с этого момента! Завтра проведём полноценным приказом по группе. Во-вторых, по совету нашего профессора посмотрим одного студента — на предмет включения в «Азимут»… — Опять в бумажку заглянул. — Матвея Кускова, так?
— Всё правильно, — зачастил Вырвиглаз. — Очень способный в геологических науках молодой человек, прекрасные перспективы имеет для развития блестящей карьеры. Думаю, через год может уже приступить к написанию кандидатской диссертации!
— Это ежели не застрелят — по горячке нонешней, — нетактично влез Лёха, демонстрируя свою природную вредность.
Курчавый отреагировал мгновенно:
— А вы, товарищ Сизых, остаётесь на базе, вместе с сержантом Токаревым. Токарев — за старшего!
— Почему это я? — Лёха заартачился. Хотелось ему, наверное, вместе со всеми на авто прокатиться, на Ленинград полюбоваться, особенно — на ленинградок.
— Потому что приказ! И вообще… — Капитан уже ко всем обратился. — Прошу запомнить: на задание группа в полном составе никогда не должна выходить, кто-то обязан оставаться в стороне! Всегда надо помнить, что в корзину с яйцами булыжник может упасть. У рачительного хозяина таких корзин несколько должно быть…

На следующий день на пробежку отправились только Лёха и Токарев — хмурые и недовольные. Остальные проследовали во флигелёк, пристроенный к основному дому.
А там — примерочная-костюмерная. Хмурый еврей, что раньше в роли шофёра выступал, всем подобрал гражданскую одежду, согласно указаниям Курчавого:
— Вы уж повнимательнее, Моисей Абрамович. Иванов у нас сегодня студентом будет, чтобы не входить в незнакомую роль. Кузнецов — мастеровой, сантехник или водопроводчик. Бочкин — милиционер, пусть старшина. Вырвиглаз — по должности своей профессорской. Я в своей повседневной форме поеду, только чуть щёткой пройдитесь…
Постарался Абрамыч на славу, за двадцать минут всех одел.
Ника даже загримировал, чтобы его никто из бывших сокурсников не узнал. Смешно, конечно, кто здесь его может узнать? Да ладно, пускай уже.
Чёрный парик Нику на голову Абрамыч нахлобучил, усы густые приклеил над губой. Посмотрел Ник в зеркало: получился натуральный бригадир молдаванских шабашников, наглый и пройдошистый.
Выдал всем Курчавый пропуска в Горный и, уже на пиковый случай, корочки энкавэдешные, настоящие. Бочкину и Кузнецову ещё и по браунингу досталось.
Понятное дело, не вошли ещё Ник и Вырвиглаз в полное доверие.
«Перестраховка, — подумал Ник. — Хотя начальству виднее. Ему, родимому, и отвечать, если что…»
Расселись по двум знакомым автомобилям. Кузнецов с собой ещё и саквояж потрёпанный прихватил — с инструментом специальным, наверное. Тронулись.
В город въехали, Ник головой во все стороны завертел: дома непривычно низенькие, людей на улицах совсем мало, одеты все — как в фильмах старинных, чёрно-белых ещё. Редкие автомобили навстречу попадались, вон лошадёнка шарабан на резиновом ходу потащила куда-то.
— Ну, какие впечатления? — небрежно поинтересовался капитан.
Подловил-таки! Нику промолчать бы, плечами пожав, мол, — обычные самые.
Так нет, находясь под впечатлением от увиденного, ляпнул неосторожно:
— Чистенько так. Бедненько, скромно — но чисто! Да и тихо неправдоподобно!
Опомнился, тут же заткнулся.
А Курчавый и ничего, не стал в тему углубляться, только под нос себе что-то недовольно пробурчал, типа:
— Ага-ага! Ну-ну! — и уже совсем что-то непонятное: — Волки — они очень умные, куда как редко ошибаются!

На двадцать четвёртой линии Васильевского острова остановились, не доехав метров триста до набережной. Вышли из машин, пешёчком, не торопясь, прогулялись до центрального входа. Девушки семенили навстречу: в пальтишках смешных, у некоторых на головах шляпки вычурные, у некоторых — косынки, платки пуховые.
Настоящие девушки, симпатичные и смешливые.
К центральному входу подошли, Ник по сторонам заозирался: в его времена тут всё было разрисовано белой краской — признаниями в любви выпускников к своей «альма-матер», а тут — ни единого следочка.
— Чего это вы, Никита Андреевич, высматриваете? — подозрительно поинтересовался Вырвиглаз.
— Да нет, это я так просто. — Ник даже засмущался. Больно уж важно Владимир Ильич выглядел в своей чёрной классической тройке — не то что профессор, академик целый! Министр натуральный! — Потом как-нибудь расскажу.
Друг за другом, с минутным перерывом, прошли через вахту, встретились в условном месте, около студенческой столовки.
— Диспозиция следующая, — негромко объяснил Курчавый. — Товарищ профессор, Иванов и Бочкин направляются на отлов студента. Бочкину, после означенного отлова, упаковать оного студента и доставить на базу. Задача ясна?
— Так точно! — шёпотом доложил особист, еле сдерживаясь от отдания чести.
— Мы с Кузнецовым следуем за документами и ключами от склада, где находится буровой станок. Встречаемся через час, возле кабинета ректора. Всё, по коням!
Подошли к кафедре родимой, у Ника даже сердце ёкнуло: «изменения» налицо, конечно, но и знакомое проступает повсеместно. Безлюдно было на кафедре, только из одной аудитории раздавался шум и гам, у дверей два хлопчика дежурили — с красными повязками на рукавах и с комсомольскими значками на груди. На дверях объявление: «Срочное собрание четвёртого курса! Обсуждение личного дела комсомольца Матвея Кускова!»
Похоже, вовремя приехали, в самый раз.
Бочкин сразу в карман форменный полез, за корочками, чтобы проход освободить. Но Вырвиглаз его небрежным жестом остановил, к тем красноповязочным подошёл, глянул строго, брови насупил, хлопчики и исчезли тут же, словно в воздухе растворились. Профессор на противоположную стенку кивнул, а там его портрет собственный висит, солидный такой, значимый. Так вот оно: авторитет настоящий, он завсегда своё возьмет: и на зоне, и в заведении учебном!
Под портретом надпись была: «Вырвиглаз Владимир Ильич, профессор, доктор геолого-минералогических наук. 1875 —…». Смотрел Ник на портрет, смотрел, вдруг вспомнил, что видел его уже, тогда, в 1977, когда в Горный поступал. Он и тогда здесь висел. Только вот даты там другие стояли: «1875–1938».
И как теперь прикажете Вырвиглазу в глаза смотреть?
В аудиторию просочились тихонечко, пристроились на заднем ряду.
А в помещении спектакль настоящий разыгрывался, театральный. Зрители поближе к лекторской трибуне расселись, на трибуне оратор — вылитый Олег Кошевой из известного фильма. Рядом с трибуной, на стуле, парнишка сидел: простой совсем, только вот глаза — наглые, бесшабашные. В Русском Музее Ник такие глаза встречал, на портрете Дениса Давыдова.
«Кошевой» тем временем уже начал своё выступление, двумя листками бумаги размахивая:
— Вот, из милиции пришло уведомление: медицинский вытрезвитель № 7 сообщает, что пятого ноября сего года студент Ленинградского Горного Института — некто Кусков — был доставлен в означенный вытрезвитель в мертвецки пьяном состоянии. Через три часа проснулся и всю ночь громко орал матерные частушки. Что скажешь, Матвей?
— Не был. Не привлекался. Всё лгут проклятые сатрапы, — не очень уверенно заявил Кусков.
— Ладно, — продолжил комсомольский вожак. — Из того же учреждения ещё одна справка пришла. В ней говорится, что всё тот же Кусков шестого октября сего года был опять доставлен, опять же в мертвецки пьяном состоянии. Через три часа проснулся и всю ночь громко читал вслух поэму «Евгений Онегин», естественно, в её матерном и похабном варианте исполнения. Матвей?
— Отслужу, кровью смою, дайте шанс, — голос Кускова непритворно дрожал.
В зале поднялся лёгкий шум, сопровождаемый негромкими смешками.
Ведущий собрания успокаивающе помахал ладонью свободной руки, в аудитории установилась относительная тишина.
— И это он совершил в канун годовщины Великого Октября! Впрочем, я к Матвею всегда с недоверием относился. Взять хотя бы его прозвище. Нет, я ничего против студенческих прозвищ не имею, традиции — дело святое. Но, что это за прозвище такое — «Ротмистр»? Контрреволюция натуральная получается! Предлагаю — из комсомола Матвея исключить! И поставить вопрос перед вышестоящими инстанциями об его выдворении из нашего института, со всеми вытекающими последствиями!
Тишина ещё набрала силы, только было слышно, как Кусков декламирует вполголоса:
— Пошлите же за пивом — денщика! Молю вас, о прекрасные гусары! А почему — вы в синих галифе? И для чего вам эти злые лица?

Раздался откровенный смех, восхищённый свист со всех сторон прорезал тишину.
Бочкин поднялся с места и направился прямо к лекторской трибуне, на ходу извлекая из кармана свою волшебную корочку. Подошёл к «Кошевому», продемонстрировал удостоверение в открытом виде, прошептал комсомольскому лидеру что-то на ухо.
Над аудиторией повисла уже полнейшая тишина, на сей раз — кладбищенская.
Бочкин проследовал к Кускову, повторил свои манипуляции. Тот посмотрел на особиста удивлённо и растерянно, но без видимого страха.
— Эй, Матвей! — подал Вырвиглаз свою реплику, руками замахал.
Кусков посмотрел в нужную сторону, узнал профессора, сразу успокоился.
— Прошу продолжать, товарищи! — очень веско предложил Бочкин. — Надеюсь, что у комсомольцев найдутся и другие, не менее важные вопросы для обсуждения!
Взяв Матвея под ручку, уверенно двинулся к выходу.
Все вместе вышли в коридор, Бочкин тут же себя с Кусковым наручниками ловко соединил.
— Приветствую вас, уважаемый Владимир Ильич! — вежливо поздоровался новоявленный Ротмистр. — Не объясните ли, что всё это значит?
— После, Матвеюшка, после, — чуть смущённо ответил ему профессор, — Ты с товарищем поезжай, а я вечерком подъеду, всё тебе объясню. Архиважное дело предстоит, архиважное…
Надо Кускову отдать должное: не стал кочевряжиться и права качать, — головой спокойно кивнул да и пошёл к выходу, Бочкина за собой таща.
— Тот ещё типаж, — прокомментировал Вырвиглаз довольно. — Выпивает только иногда без меры. Но кто нынче без греха?

К кабинету ректора подошли в назначенное время, а там уже ждут: Курчавый, Кузнецов и мужичок с ними, по виду — типичный завхоз.
— Всё нормально? — поинтересовался Курчавый. — Тогда пошли смотреть на чудо аглицкое.
По многочисленным коридорам вышли во внутренний двор. В дальнем углу — дверь массивная, железная, двустворчатая. Около двери застыл часовой с винтовкой, в военной шинели, на голове — будёновка. Больше ни души вокруг не было, только около мусорных бачков копошилась старенькая уборщица.
— Это что ещё такое? — нахмурился капитан.
— Это — баба Дуся, — смущённо пояснил завхоз. — Она на голову больна немного. Сумасшедшая то есть, полностью. Но любят её студенты, не выгонять же.
— Ходют тут всякие, гадют! У-у, суки! Всех убью! — громко выдала баба Дуся, не отрываясь от своего занятия.
Курчавый только рукой неопределённо махнул.
Подошли. Капитан часовому показал своё удостоверение, тот тут же проникся, отошёл в сторонку, козырнув предварительно. Завхоз нашёл нужный ключ, повозился с замком пару минут, отомкнул. С помощью Ника распахнул створки ворот. Скрип металлический раздался — мама не горюй, голуби шумно от мусорных бачков шарахнулись, закружили испуганно над головами.
За дверьми обнаружился просторный гараж, около входа — здоровенный картонный «ящик»: три на три и на три метра.
— Это только сверху картон, — пояснил завхоз. — А под ним доски, я гвоздиком ковырнул, на всякий случай. Ничего?
— Ничего, — милостиво кивнул Курчавый. — Вскрывать всё равно будем. В таком виде его на базу доставлять нельзя — внимание нездоровое можно привлечь. Возможно, разобрать придётся и перевозить по частям. Как, Никита Андреевич, справимся?
Не успел Ник ничего ответить…

Полыхнуло вдруг в гараже, жаром пахнуло так, что уши в трубочку свернулись!
Это бабушка-уборщица, божий одуванчик, подошла тихонько, пока все пялились на картонный контейнер, да и метнула в гараж нечто. Судя по всему, обычный «коктейль Молотова».
Ник от неожиданности присел на корточки, закрыл руками голову, отвернулся от жаркого пламени. Что дальше делать?
Секунд через пять опомнился, в сторону отбежал, осмотрелся.
Вон Кузнецов свой потрёпанный саквояж раскрыл, достал большую ракетницу, вверх направил.
Хлоп, хлоп, хлоп — три красные ракеты улетели в небо.
Кузнецов ракетницу в сторону отбросил, выхватил браунинг из наплечной кобуры и побежал куда-то, за ним — красноармеец с винтовкой наперевес.
«Ага, — смекнул Ник. — Это они за старушкой-диверсанткой припустили».
Тут ему на глаза попался водопроводный кран: торчит, родимый, в пяти метрах из кирпичной стены, рядом ведро валяется помятое.
Подбежал, только ведро в руки взял — пожар-то надо тушить! — выстрелы раздались хлёсткие, лупит кто-то шустрый — один выстрел за другим.
Ник, так ведра из рук не выпустив, кинулся к мусорным бачкам — укрытие всё же какое-никакое, затаился.
Прекратились выстрелы, вместо них сверху грохот раздался, как будто кто-то кувалдой бил по металлическому листу.
Выглянул Ник осторожно из-за бачка — человек бежал по крыше. В чёрном кожаном плаще, в шляпе широкополой, только со спины его Ник и рассмотрел. Через несколько секунд нырнул человек в открытый люк мансардный и пропал.
Блин! Был бы пистолет — запросто срезал мерзавца, метров семьдесят всего-то и было до него!
Взгляд вниз перевёл — три фигуры в отдалении застыли на земле.
Подбежал к первой: часовой давешний лежал на спине, будёновка в сторону отлетела, синие глаза неподвижно смотрели в небо, шинель на груди, с левой стороны, потемнела.
В пяти шагах от красноармейца Кузнецов прикорнул, лицом вниз. Перевернул его Ник осторожно: та же история, прямо в сердце прилетела пуля.
К телу уборщицы подошёл — лучше бы не подходил: несколько пуль попали ей прямо в лицо, месиво получилось сплошное, кровавое.
Бросился Ник обратно — как там капитан с профессором?
Курчавый стоял на том же месте, где его вспышка в гараже застигла, отвернулся только от жара пламени. Стоял — словно заморозили его, неотрывно смотрел в землю.
— Что ж ты, Пётр Петрович? — заорал Ник, дёргая капитана за рукав. — Будь у меня пистолет, достал бы я того гада! Всех он убил, и Кузнецова, и часового, и старуху! Чего стоишь-то? Делать-то чего?
Ответил Курчавый только через минуту, голосом тусклым, практически — мёртвым:
— Всё равно уже, Никита. Всё — всё равно. Без станка этого мы с тобой и не нужны никому. Трибунал всем обеспечен. Всенепременно. Не доглядели! Не уберегли! Всё, конец «Азимуту»! Застрелиться, что ли?
— Я на вашем месте, уважаемый товарищ капитан, не стал бы торопиться, — посоветовал Вырвиглаз — спокойно так, буднично. — Пожар закончился. Судя по внешнему виду упаковочного материала, оборудование ваше не пострадало совсем…

Глава четвёртая
Миражи, смерть обещающие

Обернулся Ник, и точно — полностью пожар прекратился, даже дыма нет. Стоит себе картонная «коробка» — цела и невредима, разве что почернела местами. Вырвиглаз уже к ней вплотную подошёл, завхоз ковырялся какой-то палкой в почерневших местах.
— Как же это? — хрипло выдавил из себя Курчавый, ничего не понимая. — Почему же это? А, Никита?
Ник почесал в затылке и высказал своё предположение:
— Эти западноевропейцы — хитрые до невозможности и предусмотрительные до отвращения. Не иначе, картон этот был пропитан каким-то специальным противопожарным составом: верхняя плёнка обгорела, выгорел весь кислород в гараже — вот пожар и закончился.
Во двор ворвалась разномастная людская толпа: одна половина в тёмно-синей форме, другая — в штатском. Впереди всех бежал натуральный английский денди: в элегантном костюме, на голове — шляпа фетровая, умопомрачительная, антикварная тросточка в руках.
— Старший лейтенант Ливанов, — доложил денди, тяжело дыша. — Прибыл с вверенным мне личным составом по сигналу тревоги! Жду ваших приказаний!
Подстраховался, выходит, Курчавый. Ждал чего-то или просто так, по привычке?
Капитан тем временем уже полностью пришёл в себя, начал приказы чёткие отдавать:
— Лейтенант, обеспечить охрану объекта! Людей расставить, на крышу послать несколько бойцов!
— Я люк покажу, куда тот, в чёрном плаще, улизнул! — вмешался Ник.
— И это тоже, — согласился Курчавый. — Пусть кто-нибудь проверит, хотя поздно уже. Стопроцентно успел уйти. Кстати, Ливанов, есть ли среди ваших людей мастеровые в прошлом, с железом умеющие работать? Слесари, токари, фрезеровщики?
— Так точно, есть, — браво отрапортовал лейтенант. — Двое с Путиловского завода, слесари высшей квалификации, полгода как мобилизовали по партийной линии!
— Вот, в его распоряжение предоставьте, — капитан на Ника кивнул. — Пусть оборудование разберут, в ящики сложат — чтобы вручную грузить-разгружать можно было. Как закончат, незамедлительно эти ящики на нашу базу доставить, под усиленной охраной! Всё ясно?
— Всё! — заверил лейтенант и уже не так уверенно: — А с трупами что делать? Куда их?
Следом за Курчавым подошли к телам. На трупы красноармейца и Кузнецова капитан только мельком глянул, зато около тела бабы Дуси присел, осмотрел обстоятельно, руку протянул, за патлы сальные дёрнул — волосы у него в руке и остались. Парик, оказывается! А под ним — затылок стриженый, мужской.
— Так я и предполагал! — подытожил. — Не простой враг нам попался. Зверь натуральный, матёрый. Наших товарищей — прямо в сердце уложил, а своему «ряженому» — пять пуль выпустил в лицо, чтобы опознать невозможно было. Значит так, лейтенант, трупы — в наш морг доставить, там с ними разберутся! Завхоза арестовать — и в наш изолятор! Всё, выполнять!
Резко развернулся и на негнущихся ногах, неуклюже, словно загребая невидимый снег, пошёл к выходу.

Разборка станка на составные части заняла почти сутки, без сна, с редкими перерывами на перекус. Помощники-то Нику толковые попались, с опытом работ, да вот гайки английские — они все в дюймах, не подходят к ним ключи отечественные, хоть убей! Намучились с ними, даже пришлось пару самопальных ключей наспех изготовить, в институтской слесарной мастерской.
Справились, короче говоря. Масло из гидравлической системы слили — целых два бидона молочных получилось, шланги резиновые все сняли, сложили в отдельную коробку. После уже и остальное «железо» разобрали, запаковали в деревянные ящики. Двадцать восемь ящиков получилось. Хотел Ник спать завалиться, устал всё же, ночь на дворе, да не дал Ливанов, мол: " Велено сразу, как закончите, двигать на базу!"
На рассвете загрузились в три полуторки, двинули на родную базу, согласно полученному приказу.
В ворота въехали, Ник спрыгнул возле избы, а машины проследовали дальше, к очередному бараку, на разгрузку.
Вошёл Ник в избу, в спальню заглянул — ни души, а из кухни-столовой доносятся приглушённые голоса. В туалетной комнате быстро освободился от грима, умылся наспех.
В кухне за столом сидели Курчавый и Вырвиглаз, завтракали и лениво переругивались между собой.
Понятно, остальные на утренней зарядке быть изволят, в соответствии с утверждённым распорядком дня.
Доложил всё честь по чести: так, мол, и так, задание выполнено, груз доставлен, по частям составным, как и было велено.
Капитан его похвалил:
— Молодцом, Никита Андреевич! Показал себя с самой наилучшей стороны! Не ошибся я в тебе! Позавтракай сейчас и спать отправляйся. Освобождаю тебя сегодня от всех занятий.
Налил Ник в большую эмалированную кружку кофе, бутербродов разных наделал. Красную икру на очередной намазывая, поинтересовался:
— У вас что нового, товарищ капитан? Прояснилось что-нибудь?
— А что, собственно, проясниться может? — нахмурился Курчавый. — Нашли на чердаке плащ, шляпу, чёрные очки, карабин с оптическим прицелом. А толку? Ясно, что диверсия. Ясно, что произошла утечка информации. Где вот только? Завхоза допросили, причём очень серьёзно, — нет, не здесь. Сейчас в порту наши сотрудники работают — на складском терминале, с таможенниками. А если утечка там произошла? — показал пальцем в потолок. — В Москве? Тогда что делать прикажешь?
Что тут подсказать можно? Промолчал Ник, едой занялся, благо всё произошедшее на его аппетит никак не повлияло.
Через пять минут затопали в сенях, широко распахнулась дверь, недостающие члены группы ввалились в столовую, голые по пояс, полотенцами на ходу вытираясь. Снегом сразу запахло, морозцем лёгким, колодезной водой.
— Ура! — тут же Лёха Сизый заорал и полез к Нику обниматься. — Жив, чудило парашютное! А мы тут совсем заскучали — без твоих песенок-незапомянашек!
С Токаревым и Бочкиным Ник за руку поздоровался. Тут в открытую дверь ещё один человек вошёл — весь потный, дышит тяжело, такой впечатление, что помирать собрался.
Ага, это же Матвей Кусков, он же Ротмистр! Да, видимо после возлияний алкогольных, регулярных притом, тяжело переносить физические нагрузки.
Ротмистр отдышался немного, пот с лица смахнул и удивлённо уставился на Ника, словно хорошего знакомого увидел — в месте совершенно неожиданном.
— Никитон? — спросил неуверенно.
Вглядывался в Ника, вглядывался, потом извинился:
— Ой, я обознался, кажется. Больно уж вы на Никиту Иванова похожи, прям одно лицо! Только у того шрам на левой скуле был, а на макушке — клок волос рыжих с проседью.
— Да нет, всё правильно, — вмешался Курчавый, строго так, в голосе — металл сплошной, металлический. — Это он и есть, Иванов Никита Андреевич. Ваш, Матвей, бывший сокурсник. Так что здоровайтесь без сомнений и давайте завтракать. Времени терять не стоит, график у вас сегодня плотный.
Матвей руку крепко Нику пожал и дисциплинированно принялся за еду — с видом спокойным и невозмутимым. Чего-чего, а самообладания ему, похоже, было не занимать.
Хотел Ник уже спать отправиться, да тут Сизый, чавкая очередным бутербродом, интересный разговор начал:
— Вот вы, Пётр Петрович, говорите, что информация о станке могла через порт уйти, через Горный там, даже через Москву. А через нас что, не могла?
— Поясните, уважаемый, сделайте одолжение, — лениво так Курчавый отреагировал, явно не веря в то, что Лёха может что-нибудь путное поведать.
Сизый, впрочем, и не смутился ничуть.
— В то утро, — лоб наморщил, словно вспоминая о чём-то усиленно, — мы с Токаревым на пробежку отправились, а вы все — к Моисею Абрамычу, на переодевание. А после, вы уже минут двадцать как уехали, видел я, как этот Абрамыч, морда пархатая, к воротом двигался, явно на выход. Может, тут оно всё и зарыто, дерьмецо изменное?
Капитан молча встал и вышел торопливо из столовой: впереди — вид его озабоченный, следом — он сам, непосредственно.
— Как это понимать? — поинтересовался Вырвиглаз. — Вы ведь, Алексей, мне сами рассказывали, что в блатной среде «стучать» не принято. Что, «перекрасились» уже? Извините за грубое слово.
— Ничуть не бывало. — Лёха совсем не обиделся. — Просто этот хрен старый, Моисей Абрамыч то бишь, рассказал мне по секрету, что, мол, Корявых-то не на кичу обратно отправили, а шлёпнули в тот же день. И вид у Абрамыча при этом был — довольный до невозможности, как у обезьяны цирковой, обожравшейся ворованными огурцами.
— Тогда прошу принять мои извинения! — тут же проникся Вырвиглаз. — Это меняет дело. Тогда — так ему и надо! Пусть сам в этой шкуре побывает, может, и поумнеет. Если выживет, конечно…
"Всё, больше не могу, — подумалось Нику. — Надо к спальне двигать, иначе прямо здесь усну"…

Дальше дни закружились — один за другим, в порядке плановом. Занятий, правда, меньше стало: стрельба, рукопашный бой, из языков только немецкий остался, вместо психологии — взрывное дело, дополнительно — основы шифрования (и дешифрования, соответственно). Все вместе только до обеда занимались, потом уже специализация начиналась. Вырвиглаз в библиотеке заседал, Сизый с Токаревым в тире или в спортивном зале занимались дополнительно, Бочкин и вовсе исчезал в неизвестном направлении, а Ник с Ротмистром сосредоточились на буровом станке.
Сперва полторы недели собирали его — вдумчиво, предназначение и устройство каждого механизма стараясь понять, потом к реальным испытаниям стали готовиться.

Удивительно, но ту свою жизнь Ник почти и не вспоминал. Чего там вспоминать? Суматоха, вечная гонка: то за деньгами, то от кредиторов. И с женой в последние годы совсем не ладилось, как говорится, страстная любовь и бизнес активный — вещи совершенно несовместимые.
Вот дочка только часто снилась. Славная такая девчушка — добрая, ласковая, кудряшки светлые. Ручонки свои тянет: "Папа, папа, почему ты не приходишь?"
Тоска, хоть на стенку лезь!
А в остальном ему тут даже больше нравилось: делом занят серьёзным, товарищи хорошие рядом — таких там и не было вовсе, так — сплошные жулики и карьеристы…

Занятным пареньком Матвей оказался: с одной стороны — шпана обычная, бестолковая, а с другой — романтик законченный. Мог часами рассказывать о путешественниках знаменитых, о своём желании объехать весь мир вдоль и поперёк, о каком-то там ветре странствий и тому подобных глупостях.
А ещё было у него какое-то трепетное отношение к временам гусарским, к события Отечественной Войны 1812 года. Всякие байки и анекдоты о гусарах травил безостановочно, вечерами, отобрав у Ника гитару, романсы пел душещипательные — с надрывом, в том числе и собственного сочинения.
Как-то Ник поинтересовался у Ротмистра происхождением его прозвища, действительно для тех времён небезопасного — на раз-два в контрреволюции могли обвинить.
— Да случайно всё получилось. — Матвей усмехнулся. — В самом начале первого курса дело было. Первая лекция называлась — "введение в специальность". Борис Борисович, заведующий кафедрой, её читал. По-нашему — "Бур Бурыч". Ну вот, забрался он на трибуну и грузит, мол: "Если совсем коротко, то буровики — это гусары нашего славного Горного Института. Вот так — и ни больше, и ни меньше. И в плане — вина, да и в плане дам — также. Кстати, а какие правила гусары соблюдают неукоснительно и скрупулезно? Кто ответит?" Я тут же руку вверх поднял. Встаю и отвечаю: "Ваш вопрос, уважаемый Борис Борисович, прост до невозможности. И ответ на него давно, ещё со времён Дениса Давыдова, известен широким массам. Во-первых, это "гусар гусару — брат". Во-вторых, "сам пропадай, а товарища — выручай". В-третьих, "гусара триппером не испугать". В-четвёртых…" Ну, короче, ещё пару сентенций славных выдал. Удивился Бур Бурыч, ну, и представиться меня попросил. Я и выдал: "Матвей Кусков, в душе — гусарский ротмистр". Вот с тех пор оно и пошло, все стали меня «Ротмистром» называть! А что? По мне, так весьма достойная кликуха!
Ник, в свою очередь, Матвею рассказал свою историю.
Самое удивительное, что тот в неё поверил — сразу и безоговорочно.
— Ух, ты! — вздохнул завистливо. — Надо же, как оно в жизни бывает! Везёт же некоторым. Мне бы в тот коридор, а оттуда — сразу к Денису Давыдову, в жизнь гусарскую: битвы, дуэли, балы!
Мальчишка, одно слово.
Владимир Ильич Вырвиглаз, заслуженный доктор и профессор, также проявил себя как человек неординарный, мечтательный и трепетный — в глубине души. В редкие минуты общих вечерних посиделок, когда слово ему предоставлялось, рассказывал душещипательные бесконечные истории — о любви, сентиментальной и нежной. Такой вот Рыцарь — Верной, но Несчастной Любви.
Время шло. Приближалась весна.
— Скоро уже поедем, — обещал Курчавый и загадочно добавлял: — Полетим, вернее, товарищи! Эх, полетим!
У Ника с Ротмистром всё уже было готово: станок полностью изучен и освоен, метров сто уже набурили — в самом дальнем конце двора.
Ещё на металлическом заводе Ник наделал буровых коронок: пятьдесят штук, в полном комплекте — с расширителями и кернорвательными кольцами.
Не простых коронок, алмазных! Курчавый лично в Москву выезжал за алмазами, получал в ГОХРАНе. Потом рассказывал, как о тех коронках лично товарищу Сталину доклад делал. Может, и правда, хотя и приврать мог запросто — для поднятия боевого духа коллектива.
Два месяца Ник безвылазно на заводе провёл, ночевал прямо в цеху. А что сделаешь? Только когда Ник лично участие в работе принимал — получалось всё. Стоило отъехать, оставив чертежи и инструкции, тут же всё в тартарары летело, сплошной брак пёр.
Видимо, не хотело то время секреты свои этому времени отдавать, то же самое, как с разными песенками и анекдотами.
Однажды ночью, когда Ник у печи плавильной готовые коронки освобождал от графитовых форм, показалось, что наблюдает за ним кто-то. Пристально так, старательно. Резко обернулся: действительно два жёлтых огонька сверкнули за стеллажом и погасли тут же. Волчьи те глаза были, Ник в этом был совершенно уверен. Хотя откуда взяться волкам — в заводском цеху?
Ротмистр тогда тоже хотел с Ником на завод поехать, да Вырвиглаз не пустил. Плотно Матвея в оборот взял, заставил непосредственно геологией заниматься, мол, для этого в «Азимут» и привлекли. Сутками они теперь вдвоём в библиотеке безвылазно сидели, обложившись картами геологическими. Только и слышно было: "Палеозой, мезозой, габро-диабазы, сопутствующие породы…"

В середине марта капель с крыш вовсю зазвенела. Так хорошо вокруг стало, воздух — амброзия весенняя. На рыбалку захотелось — хоть немного отдохнуть, развеяться чуть-чуть.
Подошёл Ник к Курчавому с просьбой, а тот и разрешил неожиданно, видимо, в качестве поощрения за достигнутые успехи.
— Ладно, — проворчал себе в усы. — Сходи, вспомни свою юность, вот и Матвея Ивановича с собой возьми. Совсем замучил его Вырвиглаз, пусть подышит юноша свежим воздухом. В его возрасте это очень полезно.
Показалось, или он действительно небольшое ударение на слове «свою» сделал?
Намекал на что-то?
Епифанцев доставил из ближайшей деревни два ящика рыбацких, самодельный коловорот, удочки, прочие снасти, палатку, банку червей — для наживки.
Решили не медлить. Лёд на Ладоге ещё надёжным был, но стоит на недельку-другую припоздниться — и искупаться в ледяной воде запросто можно.
Ник решил к Зеленцам идти. Зеленцы — это острова в двадцати километрах от берега, во время войны через них Дорога Жизни проходила. В смысле — ещё будет проходить.
Можно было, конечно, и к Кариджскому маяку сбегать, тоже место почётное. Часа четыре до него по торосам добираться, но окуни там ловятся — по килограмму и более, да и щуки крупные попадаются иногда. Но под Зеленцами гораздо лучше, плотвы отборной там можно надрать — сколько унести сможешь.
Как только за окнами начало сереть — тронулись в путь. Экипировались знатно: валенки, свитера верблюжьей шерсти, полушубки специальные — с карманами во всех местах. В левый верхний внутренний карман ракетница сигнальная помещалась, в правый — браунинг, в левый нижний — нож метательный, бельгийский.
Приказ Курчавого, ничего не попишешь, бережёного — Бог бережёт!
Лёгкий морозец, хрустящий снежок под подошвами валенок, в небе — одинокие редкие звёздочки.
Ник достал компас, наметил курс — на одну из них, совсем крохотную.
Шагалось на удивление легко, под ногами монолитом лежал прочный наст.
Заметно посветлело, прямо по курсу взошло неяркое белёсое солнышко. Но ненадолго — неожиданно опустилась туманная дымка.
Через четыре часа Ник решил остановиться, всё равно в таком тумане островов не найти, и компас не поможет.
Быстро поставили крохотную палатку, зажгли две маленькие свечи, предварительно размещённые в пустые стеклянные банки.
— Гениальное изобретение, — прокомментировал Ротмистр через десять минут, неожиданно извлекая из внутреннего кармана полушубка полулитровую бутылку водки. — На улице минус пятнадцать, а у нас — плюс пять, не меньше, красота!
"Вот же засранец! — восхищённо подумал про себя Ник. — И где только умудрился спиртное достать?".
Ругаться и мораль читать не стал, конечно. Выпил с Ротмистром по рюмашке — из кружки алюминиевой, от второй предложенной благородно отказался, пусть уж Матвею больше достанется. Небось, истосковался дурачок по спиртному, месяца три уже ничего в нос не попадало. Ротмистр прямо из горлышка допил остальное, влез в спальный мешок, извлечённый из рюкзака, и преспокойно заснул, напоследок пожелав Нику удачи.
Да, тот ещё рыбачок!
Ник потихонечку рыбачил, сверля лунки в значительном отдалении от палатки: он Ротмистру шумом — от буримых лунок — спать не мешал, Ротмистр же ему — своим храпом — рыбу ловить. Рыбка ловилась потихоньку: плотвичка, окуньки, даже щурок один попался.
В природе вдруг начало происходить что-то странное. Ушёл туман, резко потеплело, даже дождик мелкий начал моросить. А вот и Зеленцы — с километр всего не дошли.
Откуда-то издали прилетел странный шум — будто скорый поезд следовал по ладожскому льду. Звук становился всё громче, уже стала видна приближающаяся со стороны островов тёмная фигура неясных очертаний. Через пять минут Нику стало ясно, что это здоровенный лось: голову рогатую к небу задрал и чешет — прямо на него.
— Стой, зараза! — Ник громко закричал, совсем не желая оказаться под массивными копытами.
Зверь остановился и уставился на Ника совершенно ошалевшими, дикими глазами.
Ник громко захлопал в ладоши, засвистел, лось испуганно присел, сделал неслабую кучу, развернулся на девяносто градусов и гордо, закинув массивные рога на спину, с закрытыми глазами, удалился в ледяные просторы, в направлении, противоположном берегу. Тут же Ник вытащил крупного хариуса — рыбу в этих местах редкую.
"Не иначе, весна по-настоящему пришла, вот природа и опьянела немного", — подумалось сразу.
К вечеру проснулся Ротмистр, на удивление бодрый и весёлый.
Настала очередь Ника подремать пару часиков перед ночной рыбалкой.
Проснулся он от шума усилившегося ветра. Зашнуровали спешно палатку, прикормили лунки, заранее просверленные внутри. Хорошо было в палатке: тепло, негромко трещали свечи, а снаружи ветер безумствовал, крупный дождь стучал по натянутому брезенту.
К утру наловили килограмм пятнадцать разной рыбы, даже взяли пару сигов.
Пора и к дому. Дождь стих, сквозь редкие сиреневые облака проглядывало весёлое солнышко, дул тёплый ветерок.
Свернули палатку, тронулись в обратный путь. Ротмистр шёл первым, вдруг резко остановился и удивлённо произнёс:
— Смотри, Никита, берег-то — бежит!
"Не иначе, заначку где-то припрятал, гад, глотнул перед отходом, вот и развезло на старые дрожжи", — решил Ник.
А потом присмотрелся — и правда, береговая линия, еле видимая вдали, начала плавно стираться зигзагами, как будто и впрямь — бежала. Вот и мыс Морье растворился, и маяк береговой пропал куда-то. Впереди, до самой линии горизонта, — только снежные торосы.
Обернулся Ник назад: и линия береговая, и маяк находились позади, где быть им совсем не полагалось. И сиреневое всё какое-то, ненатуральное.
Остановились, понятное дело, перекурили.
Не помогло. Продолжались разнообразные безобразия.
Был один маяк, потом стало два, три, десять — надоело считать, плюнули.
Потом глядь, слева, вдалеке, параллельным с ними курсом двигалось океанское судно — большое, только сиреневое, фиолетовые блики от иллюминаторов рассыпались во все стороны веером. Красиво — до жути.
Красота красотой, а к дому двигаться надо! Решили миражам тем не верить, а курс держать согласно здравому смыслу, то есть — по компасу.
— Плохо это, — неожиданно помрачнел Ротмистр. — Совсем плохо. Мне год назад цыганка одна, древняя такая, на Московском вокзале предсказала: "Бойся миражей сиреневых! Они с твоей смертью рядом ходят!" Чего делать-то теперь? Не хочется мне помирать!
Успокоил его Ник как мог, посмеялся даже над такой глупостью.
— Что тут сделаешь? — Ротмистр вздохнул смущённо. — Мы, гусары, верим во всякое: и в приметы, и в предсказания. Так уж повелось, не нами придумано. Думаешь — пронесёт на этот раз?
Через час из-за очередного тороса показались три мужика. Обычные мужики, только сиреневые, опять же. До них метров двести было, шли в том же направлении.
Неожиданно у мужиков пропали головы, а ещё через минуту — одни только ноги брели куда-то обреченно, чуть погодя и вовсе никого не было впереди, только торосы голубоватые.
В небе, прямо у Ника над головой, медленно и совершенно бесшумно пролетел сиреневый самолёт — гигантский кукурузник. За штурвалом располагался сиреневый улыбчивый лётчик, рукой ещё помахал, сволочь!
Конец света какой-то. Бред пьяного телёнка в чукотской тундре, на исходе ночи полярной.
Неожиданно всё прекратилось: сиреневые облака ушли куда-то, оптический обман прервался — надолго ли?
Впереди, уже недалеко совсем, берег с маяком, позади — трое давешних мужиков безголовых, но сейчас — с головами. Догнали постепенно.
— Видали? — заорал идущий первым молодой краснощёкий здоровяк в овчинном тулупе. — Миражи-то в этом году какие — просто блеск! Сахара знаменитая, к такой-то матери, отдыхает. Вас, ребята, кстати, сперва шестнадцать было, потом — восемь, четыре, а теперь вот — двое. Вы-то хоть — настоящие?
— Да вы сами ещё недавно без голов вовсе разгуливали, что тот всадник в пампасах, — парировал Ротмистр.
Дальше вместе уже пошли. Вояками те мужики оказались, из зенитного подразделения, что располагалось севернее пансионата. У них, видите ли, проходил чемпионат части по подлёдной рыбалке, аж двенадцать человек участие в нём принимали, да вот остальные девять затерялись где-то, в весенних миражах …

К берегу подошли, тут тропа раздваивалась. Мужикам — направо, вдоль берега шлёндать ещё километра два. Нику с Ротмистром — прямо, до базы метров четыреста оставалось всего, по мелколесью сосновому.
Распрощались с зенитчиками, разошлись в разные стороны.
Солнце опять собралось на боковую, укутавшись в одеяло облаков. К холодам — надо думать. Стая соек торопливо перепорхнула через тропу. Дятел где-то застучал, лениво так, словно бы нехотя.
Или — не дятел?
Макушку Ника что-то обожгло, тёплое за шиворот закапало. Да какой, к чертям свинячим — дятел? Это же выстрелы!
Упал Ник в ближайший сугроб, из левого верхнего кармана выхватил ракетницу, вверх направил, на курок нажал. Ракетницу за пазуху запихал — казённое имущество всё-таки, достал браунинг, только вот стрелять-то куда? Тишина вокруг.
Недолго тишина продержалась — взвыла неистово сирена на базе, даже уши заложило, следовательно, и подмога скоро прибудет.
Полежал Ник в сугробе пару минут, шапку сбросил, приложил к ране горсть снега.
Ерунда — по касательной прошло.
Выглянул из сугроба — что там с Ротмистром?

Матвей лежал в десяти метрах, скорчившись как-то странно, будто обиженный ребёнок.
Подполз к нему Ник, ладонь к губам приложил — нет, не дышит.
Стал щёки растирать снегом, вроде задышал малец, заворочался, глаза открыл.
— Никита, — зашептал горячо, — видел я этот туннель чёрный, с белым пятном в конце… Видел… Вот только — не выбраться мне оттуда, не судьба… Ты, это, если Дениса Давыдова увидишь… как-нибудь… то расскажи ему… обо мне…
Прошептал и умер…

Глава пятая
Рыженькая Мэри, или Долог путь до Магадана

Закрыл Ник мальчишке глаза, сел на подтаявший снег да и завыл протяжно — в унисон с сиреной базы.
Мальчишку-то — за что? Понятное дело, что большие дяди в свои игры играют: жильное золото, переносы во времени, войны предстоящие, плащи и кинжалы в ассортименте. Всё это понятно, до рвоты.
Но мальчишка-то — при чём здесь? Жил себе — не тужил, в институте учился, мечтал о дальних странствиях, на гитаре тренькал…
Суки вы все драные, ненасытные!

Курчавый в срочном порядке усилил охрану базы: два взвода солдатиков прибыло с Ливановым во главе, откуда-то даже парочка танков подтянулась. Прочесали солдаты всю округу, но никого не нашли, только следы нечёткие обнаружились в сосняке да на льду Ладоги, уже в отдалении от пансионата, — свежие колеи от мотонарт.
Опять ушёл, гадёныш, сделал своё дело чёрное и растворился в миражах!
Оперативно провели эвакуацию: буровой станок быстро разобрали, его составные части и отдельные детали сложили в специальные, заранее пронумерованные ящики, потом подошёл целый караван полуторок, загрузились всяким разным, что могло пригодиться в долгом путешествии.
Прибыли под надёжной охраной на окраину посёлка Сиверский, где находился военный аэродром.
— Даю вводную, — объяснил капитан. — Отсюда и полетим. Вообще, по первоначальному плану, мы должны были добираться до Владивостока на поезде. Дальше — судном до Магадана, там расположен наш оперативный штаб. Но после всех этих нападений и проколов решение изменено: дальше полетим — вдоль береговой линии Северо-Ледовитого океана. Ленинград — Архангельск — Нарьян-Мар — пара аэродромов военных — Магадан. Для конспирации. Может, и удастся сбить врага со следа. Нам правительство выделило самолёты самые современные: те, приземистые, — это АНТ-4, а вот этот, длинный, — американского производства, «Флейстер». Приказываю всякие ненужные разговоры отставить! Через неделю вылетаем. Всем подобрать тёплую одежду, экипироваться в соответствии с климатическими условиями маршрута. Расписание лётное — кто на каком самолёте летит, — у старшего лейтенанта Ливанова. Извольте ознакомиться…
Нику именно на этом «Флейстере» и выпало лететь — вместе с Токаревым и тонной различного груза, включая буровые алмазные коронки.
Экипаж самолёта состоял из троих несуетливых мужиков — в компании со своеобразным юмором. У командира экипажа ещё имя такое смешное было — Маврикий. Где-то уже Ник его слышал. Напрягал память, напрягал — вспомнил всё же: это же Маврикий Слепцов, из тех, кто челюскинцев с льдины спасал, герой Советского Союза! Солидно! Значит, наверху на «Азимут» действительно возлагают большие надежды.
А вот Ротмистра жалко до слёз! Славный был парнишка, как-то теперь без него, кто романсы гусарские будет петь?
На замену Матвею прислали Гешку Банкина, недавнего выпускника университета, из буровиков. Тоже абсолютно нормальный парень, может, и заменит в коллективе погибшего, пусть не сразу, со временем. Гешка умел говорить голосами известных людей, бесподобно хрюкал, выл по-волчьи, лихо выдавал красивейшие соловьиные трели, отлично знал английский язык и кучу анекдотов, связанных с англичанами и шотландцами.
Вылетели на четырёх самолётах: Ник с Токаревым, Бочкин с Сизым, Вырвиглаз с Банкиным, Курчавый — сам по себе, точнее, с собственной лысиной вдвоём.
Высоту постепенно набрали, заметно похолодало, воздух стал более разряженным, участилось дыхание. Терпимо, в общем, болтало только прилично, подташнивало, когда самолёт попадал в воздушные ямы.
Через пять часов приземлились где-то под Архангельском, в расположении секретной воинской части.
Передохнули, отогрелись, пообедали гречей с тушёнкой, на десерт — чай с блинами, заправили самолёты горючим, лопасти самолётных крыльев очистили ото льда.
Тут первая неприятность и подстерегла — забарахлил хвалёный американец, не заводится двигатель, хоть тресни! Кожух сняли, разобрали систему охлаждения, компрессором шланги разнообразные стали продувать.
— Ну что, командир, — поинтересовался Курчавый. — Сколько времени починка займёт?
— Я же не Господь Бог! — Маврикий криво усмехнулся, машинное масло с рук тряпицей стирая. — Так, только сынок его внебрачный, причём и не любимый вовсе! Двое, а то и трое суток тут провозимся!
На том и порешили: все остальные в Нарьян-Мар летят, где «Флейстер» и дожидаются.
Проводили товарищей, руками помахав — на удачу. Лётчики, вкупе с местными механиками, принялись за ремонт капризной техники, а Ник с Токаревым, чтобы не мешаться и глаза не мозолить, отправились в расположение части, на отдых.
Там, в сосновом бору, для поправки здоровья местных лётчиков и моряков, был расположен небольшой санаторий, пустовавший тогда — по причине "не сезона". Нормальное такое заведение, с настоящими спортзалом и бассейном. Заняли по одноместному номеру, гири потягали в спортзале, на турнике вволю повисели, от души поплескались в прохладном бассейне.
После этого расположились в столовой — чаи погонять перед камином.
Сели, стали гонять.

Тут Она и вошла…
Ник только мельком взглянул да и понял сразу — Она!
Бывает такая разновидность женской красоты, которая лучше всего характеризуется термином «милая». Вроде бы ничего особенного: рыжие кудряшки, вздёрнутый носик, веснушек — миллиона два, зеленые глаза — то задумчивые и печальные, то весёлые и озорные. Действительно — ничего особенного. Лет двадцать пять, может, двадцать семь. Невысокая, но стройная. Одета совсем неброско, скромно даже. Но некая элегантность чувствовалась, вернее, угадывалась.
Скарлетт О’Хара, одним словом, блин!
Дрогнуло у Ника сердце, забилось учащённо и неровно.
Бывает, господа, такое. Редко, но бывает!
Раз — и ты уже абсолютно ничего не осознаёшь, плывёшь в сиреневом тумане мечтаний призрачных….
Два — и собственное сердце тебе уже не принадлежит…

Заворожён, смущён, пронзён, отважен…
А может, просто напрасно — смешон…
Пусть это так. И я не спорю даже…
Тобою я навек заворожён…
Заворожён, порабощён, отважен…

Вошла, с зонтика капли дождевые одним резким движением отряхнула, улыбнулась — вежливо и насмешливо одновременно.
Токарев мгновенно вскочил с места, к прекрасной незнакомке обниматься кинулся.
— Мэри! — зачастил возбуждённо. — Сколько лет, сколько зим! Вы опять похорошели, просто отлично выглядите! Какими вы здесь судьбами? Рад видеть вас! Но пасаран!
Оказалось, что они с Токаревым давние знакомые, по Барселоне ещё. Год назад там плотно пересекались.
— Здравствуйте, Токарев, но пасаран! — Девушка ответила по-русски, но с заметным акцентом. — Я детей испанских приехала навестить. Помните, вывозили их тогда, на пароходе? Вот, двадцать малышей в здешнем детском доме поселили, в Архангельске. Странно это, неправильно. Надо было климат им потеплее подобрать. Почему — Архангельск? Не знаете? У нас в Америке так бы не сделали. Отыскали бы что-нибудь — на Испанию похожее. Резкое изменение климата на здоровье детей может сказаться! Обязательно товарищу Крупской буду жаловаться! А где же ваш друг? Кузнецов, кажется?
— Убили его совсем недавно, — помрачнел Токарев. — Так уж получилось. Погиб как настоящий герой, в бою с неприятелем.
Мэри тут же его за руку схватила, другой рукой погладила по щеке.
— Ах, как жаль! — промолвила искренне. — Как жаль! Молодой же совсем был. Сочувствую вам! Примите мои соболезнования…
Познакомил Токарев Ника с этой американкой симпатичной, зеленоглазой. Ник всегда с девушками уверенно себя чувствовал, а тут засмущался, начал заикаться. Судя по тому, как щекам стало горячо, даже покраснел. Вот же позорище! Подумаешь — американка!
— Вы очень смешной, мистер Ник! — Мэри ещё дров в костёр подбросила. — Нездешний совсем, очень странный. Словно из другого мира.
Вот то-то и оно, что из другого! И с ухаживаниями ничего путного не получалось, так только — смех один…
Ещё через час-другой и доблестные лётчики пожаловали. Тут уж шансы Ника, и до того невысокие, стали просто мизерными. Куда ему с лётчиками полярными тягаться, с героями народными, общепризнанными?
Один только Маврикий Слепцов чего стоил: имя редкое, грива волос шикарная — чёрная, с благородной проседью, кончики усов вверх задорно торчат, вылитый Эркюль Пуаро из телевизионного сериала. Только моложе и импозантней: ростом под два метра, в плечах сажень косая.
А как анекдоты травит, мерзавец, заслушаешься!
Потом и гитарка появилась, выяснилось, что Маврикий и романсы петь мастак, любовные все насквозь, обольстительные. Каналья коварная!
Звонко смеётся Мэри, раскраснелась, нравится ей внимание мужское…
Вызвать бы Маврикия на честную дуэль, да нельзя. Видите ли, у них задание секретное, важности повышенной. Сам товарищ Сталин в курсе! Эх, блин горелый!
Совсем уже собрался Ник на боковую отправиться. Чего душу-то бередить понапрасну?
Поднялся из-за стола, приготовился слова вежливые произнести и откланяться.
Опередила его американка глазастая.
— Куда это вы, мистер Ник? Устали, спать хотите? Рано ещё, честное слово! Вы на гитаре играете? Тогда спойте, прошу! Можете даже в мою честь, я разрешаю!
И смотрит невинно так, с надеждой во взоре…
Нет, не знает мартышечье коварство границ! Женское — в смысле…
Взял у Маврикия гитару, подумал чуток да и исполнил:
— Мэри! Это твоя первая потеря! Мэри, горько плачет Мэри…. На дворе — гитары и вино! И ребята ждут тебя давно…
Изменилась вся картинка мгновенно и кардинально: вот, ещё две минуты назад Ник в аутсайдерах беспросветных числился, а теперь — фаворит безусловный!
Так на него американка посмотрела, будто настигла её стрела Амура. Метко так настигла, прямо в сердечко зарубежное. Маврикий тут же загрустил, поражение своё осознав. Даже кончики его шикарных усов вниз опустились.
— Слушайте, мистер Ник, — неожиданно предложила Мэри. — Давайте прогуляемся с вами! Только вы и я! Романтическая русская ночь. Ранняя весна. Только вы, я и весна! Какая хорошая компания… Пойдёмте!

Пошли, конечно. Ночь и правда выдалась волшебной: звёзды высыпали стаей бесконечной, птички в ветвях чирикали, белки, громко цокая, с дерева на дерево перескакивали, флиртуя напропалую…
Весна!
Болтали о том, о сём, будто сто лет уже знакомы.
По загадочному ночному лесу прошлись; устав, вернулись обратно, расположились на просторной террасе. Ник из санатория кресло-качалку приволок, лампу керосиновую, тёплый плед.
— Ник, принесите из буфета фрукты! — попросила Мери. — Там настоящие персики были, я видела. Виноград — тоже хорошо.
Персиков и винограда уже не было, — лётчики оголодавшие постарались.
Только две груши нашлись — большие, немного даже переспелые. А у Мэри, чисто случайно, конечно, обнаружилась и плоская бутылка с шотландским виски.
Глоток виски под слегка переспелую грушу, что может быть изысканней — весенней ночью, полной неясных предчувствий и призрачных ожиданий?
Романтика полная, вовсе без изъянов.
Чтобы усилить произведённое впечатление, Ник даже на хитрость пошёл: прочёл наизусть рассказ О. Генри "Дары Волхвов", не написанный ещё автором рассказ.
— Ах, Ник, — прошептала Мэри. — Какой же вы милый!
Глаза девушки мерцали — призывно и загадочно, голова Ника предательски кружилась, как в далёкой юности, много, много лет тому вперёд…
Стихи, опять стихи, потом, как и полагается, — "её горячие мягкие губы — на его твёрдых, потрескавшихся губах".
Давно уже Ник так не целовался, до полного исступления.
Дальше поцелуев дело, впрочем, не продвинулось. В решающий момент Мэри резко отодвинулась, даже оттолкнула, дрожащим голосом попросила проводить. Довёл её Ник до дверей комнаты, поцеловал ещё один раз, на этом и всё.
Вернее, это потом выяснилось, что всё.
А тогда подумалось: "Завтра, может, и дальше продвинемся…"
Напрасно подумалось, сглазил, наверно.
К обеду выяснилось, что самолёт уже починен полностью, взлетать пора.
Собрались в спешке, загрузились.
Уже перед самым отлётом подошла Мэри. Стояла около самолётной лесенки, в сторону потерянно смотрела, стройной ножкой, обутой в элегантный кожаный сапожок, задумчиво пинала мелкие камушки.
— Вот и всё, — прошептала чуть слышно. — Прощай, Ник, герой не моего романа! Прощай, дарлинг!
Смахнув с глаз слезинку, протянула небольшой узелок.
— Там, — объяснила, — бутылка виски. Настоящее, американское. Печенье, джем. Так — на добрую память! Может, и встретимся когда!
Поцеловались, прощаясь, никого уже не стесняясь. Узелок тот Ник в свой рюкзак запихал, рюкзак забросил к остальным вещам, в хвостовую часть. Разбежался самолёт, взлетел, крыльями помахал, словно прощаясь с кем-то навсегда…

Минут семь как оторвались от взлётной полосы, всего только и прошло.
В хвосте самолёта вдруг раздался негромкий хлопок, полыхнуло ярко, всю кабину заволокло жёлтым вонючим дымом, «Флейстер» тут же сорвался в глубокий штопор.
Как Маврикий из того штопора самолёт сумел вывести? Не иначе, действительно, — внебрачный сын Господа Бога…
Повезло ещё, что это произошло над руслом Северной Двины. Лёд еще крепкий держался, да и торосов в том месте почти не было. Колёса, конечно, тут же обломились, на брюхе проползли метров сто, помотало знатно, синяков на всех не одна сотня наберётся. Но ничего, пронесло. Выскочили быстро из самолёта, снегом пожар мгновенно забросали.
— Чудеса в решете, — хмуро процедил Маврикий. — Как же это мы без хвоста сесть умудрились?
Действительно, нет хвоста, будто срезало напрочь — бритвой гигантской.
Бритвой срезало? Или же — взрывом?
Токарев залез в хвостовое отделение, долго там шурудил, искал чего-то.
Вылез весь злой из себя, хмурый.
— Похоже на то, — шепнул Нику на ухо, — что это рванул твой рюкзачок. Вернее тот узелок, что тебе презентовала добрая, милая девушка Мэри.
— Не может того быть! — Ник схватил за грудки Токарева.
— Ещё как может, — тот ему ответил, даже не пытаясь сопротивляться. — Насмотрелся я всякого в этой внешней разведке. Не то ещё бывало, похлеще. Судя по запаху, это новая американская взрывчатка и есть: капсюль булавкой прокалывается, оно ровно через полчаса и взрывается. Ну и нервы у нашей Мэри, стальные канаты просто! А задержись самолёт с вылетом минут на десять?
"Мать его! — тоскливо так Нику подумалось. — И тут то же самое, дерьмо одно сплошное! И засады с запутками — на каждом шагу…"
Никак не мог Ник с мыслью смириться, что эта славная девушка, зеленоглазая, смешливая, умеющая так волшебно целоваться, — обычная шпионка и пошлая диверсантка.
И вовсе не Скарлетт О’Хара, а наоборот — Миледи, перекрашенная только…
Хорошо ещё, что на аэродроме нашлись мотосани, за пару суток груз обратно вывезли, практически и не пострадало ничего, главное, что коронки алмазные уцелели.
"Флейстер", правда, бросить пришлось, весна наступала уже вовсю, лёд вокруг самолёта трещинами покрылся, того гляди — начнётся ледоход.
А Мэри пропала. Искали везде, никаких следов не обнаружили. Было непонятно, откуда она вообще в Архангельске появилась — не было никогда в местных детских домах детей, вывезенных из Испании в 1937 году.
Как попала на территорию секретного аэродрома? Почему её никто не задержал?
Доложил Токарев по телефону в Москву обо всём случившемся, там пообещали разобраться. А ещё пообещали головы всем оторвать, с ближайшей оказией.
— Нам-то что, — ударился Токарев в философию. — Улетим скоро, ищи ветра в поле! А вот у вояк местных теперь неприятностей будет — выше крыши этого санатория. И звёзды с погон полетят — светлым роем, и рук рабочих на Беломорско-Балтийском канале прибавится. Поделом, уважаемые: высокие должности, они и мере ответственности надлежаще должны соответствовать. Как же иначе?

Потом прилетел самолёт из Нарьян-Мара, продолжили маршрут.
Красивый вид из иллюминатора открывался: внизу — бело-серая равнина, изрезанная тысячами рек и ручьёв, и миллионы, или даже миллиарды, больших, маленьких и вовсе крошечных озёр.
Ничего сверхординарного больше не происходило, так, сущие мелочи. Поморозились немного при последующих перелётах, на одном из военных аэродромов на две недели из-за пурги задержались, даже поголодать пришлось. Но всё же уложились в намеченный график, пятнадцатого мая уже в Магадане приземлялись.
Сделали самолёты широкий круг над Магаданом, со стороны моря. Недавно взошло солнце, в иллюминаторах загадочно мерцала знаменитая Нагайская бухта, с противоположной стороны хорошо просматривались порт и город.
Красота!
Только хищная такая, недобрая красота.
Опасности и новые жертвы сулящая…

Глава шестая
Магаданские страшилки

Приземлились, с Божьей помощью. Двое суток с небольшим провели на территории аэродрома: отъедались, отсыпались, обмороженные пальцы на руках-ногах в ванночках специальных холили, ублажали мазями пахучими.
На третьи сутки, по утру, всем выдали энкавэдэшную форму, удостоверения, оружие табельное, вещмешки с недельным сухим пайком. И, уже отдельно, значки крупные, приметные: профиль товарища Сталина, а чуть ниже — буковки золотые: "НКВД".
Капитан Курчавый построил всех, проинструктировал:
— Даю вводную. Эти значки — наш опознавательный знак. Директивы сверху уже спущены: теперь до конца операции все местные начальники, включая адмиралов и генералов, обязаны нам оказывать всеобъемлющую помощь. Ясно? Значки на гимнастёрках закрепить аккуратно, чтобы прямо над сердцем получилось! Сейчас следуем в оперативный штаб — знакомиться с текущей обстановкой. Потом совещаемся, определяемся, решения принимаем, заселяемся в наше общежитие. По одному в город не отлучаться, общую дисциплину не нарушать! К нарушителям лично буду принимать самые жёсткие меры! — Недвусмысленно по своей кобуре ладонью похлопал. — Вопросы?
Какие ещё вопросы могут быть, когда объясняют так доходчиво?
Сам капитан в эмку уселся, с собой Ника пригласил, Бочкина. Остальные расположились в кузове полуторки, под натянутым брезентовым тентом.
Полтора часа ехали от аэродрома: дорога дрянь полная, лужи сплошные, ямы и выбоины. Вдоль дороги — осиновое мелколесье, высокие кусты голубики, каменистые осыпи, безлюдье.
Наконец за стеклом замелькали тёмные длинные бараки, покосившиеся избушки, накаты землянок.
Это что — и есть Магадан?
— Это так, пригород только, — заметив недоумение Ника, пояснил Курчавый. — Вот в центр въедем — там и нормальные дома имеются, даже в несколько этажей.
В центр въехали, но Ник тут же перестал обращать внимание на архитектурные особенности города: попали в пробку, пришлось колонну заключённых пропускать, бесконечную такую колонну, следующую из порта.
Целый час мимо них шли люди. Измождённые лица — молодые и старые, интеллигентные и не очень. Солнечные лучи отражались от стёкол пенсне и от золотых фикс. Ватники и студенческие тужурки, потёртые бухгалтерские костюмы и военная форма без погон.
А в глазах проходящих — только смертельная усталость, граничащая с полным отупением.
— У-у, морды арестантские! — с ненавистью протянул Бочкин. — Заждались вас лагеря!
Курчавый же его поправил:
— Лагеря, они всех заждались. Всех, кто задач, поставленных партией, решить не может! Так что, уважаемый Ерофей, вы не злорадствуйте понапрасну. Судьба — она как угодно может повернуться! Смотрите вот, примеряйте на себя жизненные варианты. Глядишь, и работать потом будете с удвоенной энергией. Диалектика, мон шер!
Замолчал Бочкин и всю оставшуюся дорогу дулся.
Конечный путь маршрута был спрятан за высоченным забором. Солидный такой забор, из новеньких досок. И это при том, что пиломатериалы тогда в Магадан, в основном, морем завозились.
"Это у них тут правила игры такие, — решил про себя Ник. — Чем дело секретней, тем заборы выше быть должны. С одной стороны — логика железная. С другой — и вражеским агентам легче искать секретные объекты. Диалектика, мон шер!"
Но умничать не стал. Пока — по крайней мере. Вот назначат начальником каким-нибудь, вот тогда-то — ужо! Поговорим ещё про настоящую конспирацию!

За забором располагался (опять-таки для Ника уже абсолютно угадываемо и привычно) двухэтажный кирпичный дом, пара вышек с часовыми, несколько бараков обычных, непрезентабельных.
За массивными дверями обнаружилась «вертушка» металлическая, два автоматчика по бокам застыли напряжённо, скорчив лица в недоверчивые гримасы. Документы долго у всех проверяли, но, не найдя ничего подозрительного, пропустили.
Милая девушка в военной форме со старшинскими погонами на хрупких плечах, улыбаясь строго и недоступно, всю компанию на второй этаж сопроводила, распахнула нужную дверь, вежливо пригласила войти.
Нику сразу стало понятно, что в чисто рабочем помещении оказался: столы, заваленные геологическими картами, стеллажи с образцами горных пород, беспорядок насквозь деловой, даже портрета Сталина нигде не наблюдалось, что говорило о многом.
За крайним столом двое сидели, каким-то спором увлечённые: один в форме, явный хохол, с майорскими погонами, другой в штатском — матросские брюки клёш, косоворотка, белёсый и неприметный из себя.
Увидали хохол с белёсым вошедших, тут же закончили свой спор, с мест вскочили проворно, заулыбались.
Даже локальные дружеские объятия начались: майор Курчавого за руку трясёт, «косоворотка» с Вырвиглазом похлопывают друг друга по плечам.
— Товарищи, — известил Курчавый через минуту. — Прошу знакомиться. Это майор Петренко, здешний представитель нашего Комиссариата по направлению «Азимут». Мы с ним ещё в Западной Сибири работали вместе. А это, — показал рукой на «косоворотку», — товарищ Маркус Эйвэ, отвечает за геологическую часть нашего проекта. Природный эстонец, но по-русски лучше многих из здесь присутствующих говорит. Полиглот и настоящий интеллектуал.
— Мой ученик! — уточнил Вырвиглаз, улыбаясь широко и радостно.
После ответного представления новоприбывших Петренко тут же перешёл к делу: карты на стене развесил, указку в руки взял, дождался, пока все вокруг рассядутся, прокашлялся хорошенько:
— Итак, товарищи, сейчас мы работаем на трёх объектах. Первый — вот здесь, южнее Певека, недалеко от впадения реки Паляваам в Чаунскую губу. Всем видно? Второй — недалеко от впадения реки Белой в реку Анадырь. Вот здесь. И третий — в устье ручья Холодный, впадающего в Берингово море, немного южнее мыса Наварин. Все участки выбраны на основании тщательного анализа многих документов: отчётов царских ещё чиновников по скупке золота у диких старателей, материалов геологических экспедиций, различных легенд и преданий местных народностей, наконец, показаний задержанных, посещавших те места во время побегов из мест заключений. Очень широкий охват территории получился, что, с одной стороны, вселяет оптимизм, с другой, затрудняет координацию действия. Связь со всеми объектами осуществляется только по рации, на специально выделенной волне, вероятность перехвата переговоров — ничтожна мала. Имеем локальные успехи, локальные же неудачи. Об успехах вам доложит товарищ Эйвэ.
— Есть определённые успехи, есть, — спокойно подтвердил флегматичный эстонец. — На Холодном пока только рассыпное золото нашли, мелкофракционное. Перспективные россыпи, богатые. Только жильным золотом там и не пахнет. А вот на притоках Паляваама и Белой обнаружены очень даже недурственные самородки. Правда, неоднозначные, на мой взгляд. Некоторые образцы на тех стеллажах размещены, потом можно будет ознакомиться. Неоднородны эти самородки по химическому составу сопутствующих пород, по структуре плохо квалифицируются. Нужны дополнительные исследования, серьёзные буровые работы. А вот с этим проблемы возникли, — Эйвэ замялся, явно не зная, что говорить дальше.
— Так всегда и бывает, — криво усмехнулся Петренко. — Одним об успехах докладывать, другим — о неприятностях. На участках в бассейнах рек Паляваам и Белая ещё по осени начали происходить инциденты. Есть трупы, один сумасшедший имеется, один подозреваемый. В результате буровые работы там сейчас не ведутся — по причинам полного разрушения одной буровой установки и отсутствия квалифицированных кадров на другом участке. Бьются только одиночные шурфы, канавы с помощью взрывов проходятся. А время-то уходит, необходимо активизироваться! А, товарищи?
Слушатели подбадривающе зашумели, согласно закивали головами.
— Конечно, необходимо, ясен пень! — подтвердил за всех Сизый.
Петренко протянул Курчавому несколько листов разнокалиберных бумаг и скромный бурый конверт:
— Вот, Пётр Петрович, там всё развёрнуто изложено. Плюс — конверт из Москвы, лично для вас!
Капитан отошёл в сторону, вскрыл конверт и погрузился в чтение, остальные разбрелись по комнате, разглядывая геологические карты, образцы самородного золота, пробирки с золотосодержащим песком.
— Товарищи! — уже минут через десять обратился ко всем Курчавый. — Попрошу подойти ко мне! Всем, всем! Обстоятельства изменились, и мы вынуждены немного пересмотреть предполагаемый ранее график мероприятий. Сейчас разделимся на три группы, каждая из которых будет в ближайшие двое суток работать автономно. Первая группа: Сизый, Иванов, Банкин. Иванов — старший. Задача — допрос подозреваемого и того, второго подследственного, с психическими отклонениями. Зинаида Ивановна проводит. Потом — изучение документов по объектам, всяких отчётов, легенд и сказок. Анализ первоочерёдности исследований. Выбор участка для переброса туда бурового станка. Документы в нашем ведомственном общежитии можете изучать, чтобы тут не отсвечивать. Вторая группа: Эйвэ и Вырвиглаз. Задача та же — выбор участка для ведения буровых работ, но на основании геологической науки! Все остальные входят в третью группу, которую возглавляю я лично. Задача будет сформулирована отдельно. Все вопросы отменяю! К выполнению поставленных задач приступить немедленно!

Зинаида Ивановна — та, со старшинскими погонами и улыбкой, строгой и неприступной — провела Ника с подчинёнными (в этой жизни Нику ещё старшим быть не доводилось, поэтому он ощущал некую гордость) в соседний барак, передала встретившему их пожилому лейтенанту бланк с приказом и тут же удалилась, ловко повернувшись через левое плечо.
— У-у, ты какая! — пробурчал ей вслед Сизый. — Прямо искры во все стороны летят!
— Это точно, — благодушно согласился лейтенант, уважительно косясь на Лёхин значок с профилем Вождя. — Такую ещё поискать надо, огонь-девка! Ладно, в соответствии с приказом, начнём с постояльца камеры номер один, с обычного постояльца, — уточнил зачем-то.
А Ник промолчал. Зинаида, конечно, девушка симпатичная: тоненькая такая, светленькая, но после истории с рыжей Мэри он ко всему женскому полу с недоверием относился.
Лейтенант их в кабинет проводил, расселись все трое за низеньким столом, как раз стульев хватило, по другую сторону стола — табурет колченогий.
Через минуту лейтенант подозреваемого ввёл — тщедушного мужичка средних лет, в хэбэшной тюремной робе. Сам у дверей насторожённо замер, доложив предварительно:
— Задержанный Сомов Николай, по кличке «Сом», доставлен! Подозревается в убийстве четырёх геологов, производивших буровые работы в бассейне реки Паляваам. Предположительная дата убийства — середина октября прошлого года. Вину свою полностью отрицает, заметает следы, рассказывает очевидные сказки. На контакт не идёт.
— Проходите, гражданин, присаживайтесь, — предложил Ник, стараясь говорить бесцветно и буднично, как начальнику, себя таковым осознающему, и положено. — Давайте побыстрей, уважаемый, у нас дел и без вас — невпроворот!
Мужичок, прошаркав по деревянному полу кабинета стоптанными ботинками без шнурков, осторожно присел на табурет, скованные наручниками руки пристроил на коленях.
— Где чалился, братишка? — тут же проявил себя Сизый. — Судя по перстням и татуировкам видимым, не простой ты чалдон, дядя. В законе, чай?
— Да и у вас, начальник, тоже руки непростые, заметные, — отпарировал Сомов. — Да и внешность лица — авторитетная.
— Отставить! — рявкнул Ник. — Зарубите, Сомов, у себя на носу: судьба ваша сейчас — только от меня зависит! Скажу расстрелять — через пять минут к стенке поставят! А могу и словечко доброе замолвить, просекаешь?
Сомов только плечами пожал:
— Оно, конечно, понятно. С расстрелом то есть. А вот какие другие варианты имеются? И что для этих других вариантов я совершить должон? Поясните, будьте так добры, начальник!
— Варианты? — Ник демонстративно зевнул. — Только один вариант безальтернативный и существует. Мы на днях в те места думаем наведаться. Если с твоей помощью разберёмся однозначно, что там случилось, настоящих убийц найдём, то и тебе снисхождение будет. Не найдём — не обессудь, лично пристрелю, как пса блохастого. Так что думай, дружок! И требуется от тебя немного: расскажи всё, что знаешь, чётко, доходчиво, все мелочи вспомнив. А ещё — ощущения всякие. Понимаешь?
— Субъективные, например, или на подсознательном уровне, — важно, голосом Иосифа Виссарионыча, пояснил Банкин, грозно хмуря свои густые брови.
— Вот про это последнее, — Сомов посмотрел на Банкина с уважительным испугом, — ничего добавить не могу. А так, что же, слушайте. Только прошу — дайте до конца рассказать! А то тут некоторые, — чуть заметно кивнул головой в сторону стоящего позади него лейтенанта, — сразу кулаками в морду лезут, после первых же десяти слов. Да ещё кричат при этом: " Не смей врать, собака! Ещё раз соврёшь — тут же пришибу гниду!" Как же после этого правду говорить? Жить-то хочется, как и всем! Может, вы разберётесь? Ребята, как я погляжу, вы серьёзные, с понятиями. — И покосился с надеждой на Лёху.
Лейтенант за его спиной засопел смущённо.
— Я сам-то ростовский, — начал Сомов. — Поэтому и нет ничего удивительного, что в блатные подался. Традиции, так сказать. Нравы опять же. Влияние среды, как дедушка Карл Маркс учит. Но с мокрухой дел никогда не имел. Карманником начинал, потом в медвежатники переквалифицировался, потому как доходнее. Посидел, понятное дело. И там, и тут, все пересылки истоптал. Короновали, конечно. Последний раз в Воронеже погорел, вломила одна сука дешёвая, слила ментам. Да ладно, поквитаемся потом. В этот раз меня в Певек отправили — новую зону обживать. В Певек так в Певек. Мы — привычные. Всё бы ничего, да кум попался — не приведи Господь! Невзлюбил он меня за что-то и давай третировать: чуть что не так — карцер. И так в бараке холодно, а в карцере пол земляной — вечная мерзлота, почки отказывать стали. Да и голодно. Чувствую — помру скоро, сдёргивать пора. Дал каптёру по башке, рюкзак жрачкой затарил и рванул в тундру, благословясь, благо июль месяц стоял на дворе. Как через забор с колючкой перебрался? Про это говорить не буду, извиняйте, оно к делу не относится, а свет — он не без добрых людей. По тундре месяц бултыхался, всё около Чаунской губы тёрся. Думал: вдруг корабль какой к берегу поближе подойдёт? Переберусь тогда потихоньку на борт, спрячусь. Ничего не получилось, все суда далеко от берега проплывали, не останавливались. А жратва-то вся и закончилась. А за ней — и силы. Ноги страшно опухли, идти отказываются. Ползу по этой тундре, к концу спектакля готовлюсь. Тут на буровую эту выполз, что стояла на берегу Паляваам. Хорошие мужики попались: накормили, пригрели, с собой оставили, ну, в качестве разнорабочего.
— А вот и врёшь всё, сука лагерная! — взревел лейтенант. — Те ребята все партейные были, не могли они беглого зэка пригреть! Расстрелять — могли. Даже обязаны были, потому как дело у них было — секретности особой. Но накормить, в разнорабочие определить — нет, не могли. Правду говори, гадёныш, пришибу!
— Отставить! — распорядился Ник.
А Банкин опять свои густые брови нахмурил и голосом Ленина объяснил лейтенанту:
— Видите ли, уважаемый, не тот нервничает, кто по столу пальцами барабанит. А тот, кого этот стук раздражает сильно. Понятно? Ясна вам такая сентенция, голубчик мой?
Лейтенант только головой старательно закивал, что тот болванчик китайский.
Сомов, дождавшись от Ника разрешительного жеста, продолжил:
— Хорошо мы с теми мужиками жили, компанейски. Работы, правда, много было, да ничего — человек быстро к работе привыкает. В начале октября я от буровой отошёл на пару-тройку километров — брусники набрать. Она хоть и помороженная уже была, но ничего, с кипятком — в самый раз. Собираю, вдруг — выстрелы со стороны буровой. Чуть погодя — ещё. Затаился я в ёлочках-кустиках, почуяло сердце беду. Через часок мимо меня четверо протопали. Все в каких-то робах пятнистых, сапогах высоких со шнуровкой — первый раз такую обувку видел. И говорят не по-нашенски, по-заграничному насквозь.
— Опять врёшь! — не утерпел лейтенант. — Откуда здесь иностранцам взяться? Да я тебя сейчас… — и осёкся под хмурым взглядом Банкина.
— А на каком языке говорили те четверо? — поинтересовался Ник.
— Дык, откуда же я знаю? — удивился Сомов. — Мы языкам не обучены, гимназиев не посещали.
Ник выдал несколько фраз по-английски, первое, что в голову пришло.
— Не, — завертел головой Сомов. — Совсем непохоже.
Ник повторил то же самое — уже по-немецки.
— Точно, точно, — обрадовался Сомов. — Так они и говорили между собой: "Раухен ферботен, найн, бите".
Ник переглянулся с Сизым: опаньки, как оно вытанцовывается.
— Ну так вот, — возобновил своё повествование Сомов. — Полежал я ещё некоторое время в тех кустиках. А как же иначе? Надо же было выждать. Лежу это я и вдруг запах чувствую. Пахнет палёным, противно так. А ветерок-то со стороны буровой был, тут я и смекнул, что плохо оно всё. Пошёл туда, а там пламя уже догорает, головёшки одни. Но общую картину можно понять: постреляли эти пятнистые всех моих товарищей, потом внутри копра бурового тела сложили, всё горючкой залили и подожгли. Предварительно и всё оборудование поуродовали, порушили. Вот, милостивцы, и всё. Потом суток через трое парашютистов, наших, конечно же, с самолёта выбросили. Они меня и арестовали. А я и не пытался убежать. Опять же, куда? В тундру, чтобы те пятнистые поубивали?
— Врёт он всё, — хмуро подытожил лейтенант. — Сам и поубивал всех, из-за съестного. А потом и поджёг, заметая следы. У-у, будь моя воля, расстрелял бы!
— Ладно, — вмешался Сизый. — Расстрелять его всегда успеем. Ты, Сом, мне вот что скажи. Не было ли в этих иностранных стрелках странностей каких? Может, вели себя как-то неправильно? Ты же в законе, такие вещи сразу просекать должен.
Заёрзал Сомов на табурете, словно смущаясь чего-то, наконец, выдавил из себя:
— Дык, понимаешь, мне тут одна мысля покою не даёт. Ещё тогда мне показалось, что они очень уж громко между собой разговаривали, словно для меня специально. Будто заметили меня, но убивать не стали, чтобы я потом про них всем рассказывал. Может быть такое?
На этом беседу с Сомовым и закончили. Отправили обратно в камеру, пообещав разобраться во всём, если что — посодействовать смягчению участи.
Вернулся лейтенант, Сомова отконвоировав, объявил:
— Ко второму-то ножками придётся пройтись, он буйным иногда бывает, поэтому предосторожность соблюдать приходится.
Прошлись: камера была на две части разделена, перед решёткой стояли стулья для посетителей, за решёткой на койке человек сидел. Совсем обычный — длинноногий юнец с прыщавой физиономией и причесоном под полубокс.
Стенки в камере рисунками были завешаны, на всех рисунках — подснежники изображены: простым карандашом и красками акварельными, поодиночке и многочисленными группами.
— Вот, — лейтенант доложил. — Уже несколько месяцев цветочки рисует. Что, интересно, дальше-то делать станет? Его, кстати, Пашкой кличут, по фамилии Мымрин.
А юнец на лейтенанта посмотрел и продекламировал, серьёзно так, с выражением:

Подснежники, как прежде, по весне вновь расцветут —
Всем бедам вопреки.
Но не дано их больше видеть мне.
Как не дано любить…

— Во дела! — удивился лейтенант. — Не иначе, это ваше появление так на него повлияло, раньше он стишками не баловался.
— Здравствуйте, Паша, — начал, как было заранее оговорено, Банкин. — Красивые у тебя цветочки получаются, душевные! Весну, наверно, любишь?
— Люблю, — покладисто согласился душевнобольной. — Холодно там очень было, на Белой. Это река такая в высоких сопках. Февраль уже кончался. Ужасно холодно было: минус тридцать пять, минус сорок. Снегом всё завалило, метра на два. Так весны хотелось! Так хотелось! Подснежники каждую ночь начали сниться. А тут ещё этот появился, Чёрный… — Юноша замолчал, пугливо озираясь по сторонам.
— Чёрный — он кто? Какой из себя? — осторожно поинтересовался Ник.
— Кто? Не знаю. Какой из себя? Чёрный, страшный, большой очень. Ещё воняет от него тухлятиной. Как завоняло, значит и он где-то рядом. Оглянёшься по сторонам — вон, на вершине сопки сидит, на буровую пялится. Выстрелишь в его сторону, так, без прицела, испуга ради, — уходит. Медленно уходит, без испуга, не торопясь. — И добавил неожиданно: — А подснежники-то, они из крови растут! Гадкие цветы, со смертью дружат!
— Павлик, — неожиданно мягко проговорил лейтенант. — А ты нам расскажи, как ходил за подснежниками. Пожалуйста! Ну, расскажи!
Павлик громко пошмыгал носом, смачно сморкнулся в сторону и забубнил — нудно и монотонно, словно вызубренный урок докладывал:
— Подснежники опять всю ночь снились. Красивые такие! В книжке одной написано было, что их под снегом можно отыскать. Сказка, конечно. Но проверить-то надо? Взял совковую лопату, пошёл. Петька с Вованом меня отговаривали сперва, не пускали. А мне очень надо было. Плюнули они, отпустили. Отошёл я от копра бурового. На сколько? Да и не знаю совсем, не считал. Копал долго. Потом опять тухлятиной запахло. Да и Бог с ним, с этим Чёрным, думаю, плевать на него. Подснежников сейчас накопаю целую гору, он и исчезнет. Долго копал, до самой земли дошёл. Но нет там ничего, только трава жёлтая, пожухлая, прошлогодняя. Обманула та противная книга. Не буду больше ничего читать! Вернулся, а дверь в копёр буровой распахнута настежь. И никого внутри нет. Ни Вована, ни Петьки. Только головы их на столе стоят, и лужи крови кругом. А из тех луж — подснежники растут, тысячами. Ненавижу! — взвыл больной, вскочил на ноги и стал срывать со стен камеры свои рисунки. Из его глаз текли мелкие злые слёзы, на губах пузырилась голубоватая пена.
— Доктора, срочно доктора сюда! — прокричал лейтенант в открытую дверь, и уже Нику, спокойно: — Пойдёмте-ка отсюда. От Пашки толку сегодня уже не будет, да и ничего другого он не расскажет.
Вышли в коридор.
— Ну, товарищи подчинённые, какие мнения ваши будут по поводу всего услышанного? — спросил Ник.
Сизый с Банкиным переглянулись с пониманием. Банкин предложил, преданно глядя Нику в глаза:
— Командир, всё это обсудить требуется. Причём, желательно, не здесь. Размышления обстоятельные не выносят казённой обстановки! Надо бы интерьер сменить на нейтральный. Может, отпросимся у начальства? А? Тем более что капитан сам про какую-то общагу говорил…

Глава седьмая,
последняя из относительно спокойных
Магаданские байки

Ник позвонил по местной телефонной линии Курчавому, коротко доложил о полученных результатах, попросил разрешения передислоцироваться в общежитие — для дальнейшего творческого обсуждения и работы с разными документами.
Разрешение капитан дал, посоветовал провести время с пользой для дела, не отвлекаясь на всякую ерунду.
Зинаида Ивановна пожаловала, с двумя чемоданами в руках, поставила их на пол.
— Вот вы и вы, — к Банкину и Сизому обратилась. — Возьмите, товарищи, по одному чемодану и следуйте за мной! Я вас в общежитие провожу!
— А почему это — мы с Гешкой? — тут же полез в бутылку Лёха. — Почему это ты, красавица, Никите чемодан не предложила? Мы же все в звании одном. Что за косяк такой? Опять же, он самый молодой из нас будет. В чём тут причина?
Но Зинаиду не так-то легко было смутить. Посмотрела на Сизого — строго — и отшила — моментально:
— Вы двое у меня доверия не вызываете, совсем. Спокойнее для всех будет, если руки вам чем-нибудь занять. Не придётся их потом ломать. Или просто — лупцевать по ним, чем придётся. Ясно? А Никита Андреевич, он положительный, от него глупостей всяких ждать не приходится. Уж я в этом разбираюсь! — И пошла себе вперёд, не оглядываясь, походкой гордой и грациозной.
Шёл за ней Ник, на спину узкую пялился, на ножки стройные, и всё никак не мог решить для себя: это она комплимент ему сделала от души или, наоборот, нахально посмеялась?
А сзади Сизый и Банкин пыхтели, бедолаги, — чемоданы-то оказались тяжеленными. Как их Зинаида Ивановна одна волокла?
Общежитие располагалось совсем недалеко от штаба, через пару-тройку улиц, за таким же высоким забором, под тщательной охраной бдительных часовых.
Зинаида их сразу сдала на руки коменданту да тут же и удалилась, на прощание одарив Ника серьёзным взглядом. Симпатичная всё же девица, если смотреть правде в глаза.
Комендант проводил их в комнату. Абсолютно ничего удивительного: пять железных коек, застеленных верблюжьими одеялами, посредине комнаты — обычный стол, хлипкие стулья.
— Располагайтесь, товарищи старшины! — предложил комендант. — Не хоромы, но всё же. Ночуйте. Если в город пойдёте, то видите себя прилично, без наглого выпендрежа, с уважением. Магадан как-никак! Советую, на всякий случай, значки ваши красивые снять временно, если на променад соберетесь. Чтобы не пугать местное население. Пусть уж лучше вас за обычных вертухаев принимают.
Лёха, сбросив рюкзак на пол, тут же предложил:
— А что, пацаны, не прогуляться ли это нам по Магадану?
Гешка, поправив на голове пилотку, поддержал Сизого:
— В безусловном порядке! Главное — Нагайскую Бухту посмотреть! А документы эти почитать ещё успеем. Никуда они не убегут от нас! Что такое несколько часов, с философской точки зрения? Так, невидимая пылинка, в шлейфе времени бесконечного…

Бухта, впрочем, особого впечатления не произвела: берег был повсеместно усеян разнообразным хламом, над мусорными кучами кружили стаи наглых чаек, в море перекатывались мелкие жёлтые волны, повсюду — ржавые обломки кораблей, деревянные остовы бывших лодок и шхун, обломки мачт и вёсел. Грустное зрелище, сами собой возникали ассоциации, связанные с заброшенным кладбищем.
Гешка, старательно отворачиваясь от холодного ветра и пряча руки в карманах форменных штанов, с некоторым сомнением предложил:
— Надо бы, это, искупаться, что ли…
— Холодно как-то, плюс двенадцать всего, как бы самое дорогое случайно не отморозить, — засомневался Сизый.
Банкин сплюнул в сторону, быстро разделся до трусов и, заглушая своими воплями звонкие крики чаек, понёсся к воде. Пробежал метров десять по мелководью, храбро бросился в негостеприимные волны.
Пришлось и Нику с Сизым тоже раздеваться, лезть в холоднющую воду. Не бросать же своего товарища на произвол обстоятельствам?
Секунд через тридцать-сорок все по очереди выбрались на берег, дрожа от холода.
Долго бегали по берегу, стараясь хоть чуть согреться, даже поборолись немного, в шутку.
В отдалении стояли два пацана лет десяти от роду. Один был одет в тельняшку, бескозырку, на ногах — ватные штаны. Другой щеголял в ватнике большущего размера, из-под которого торчали голые худющие ноги.
Мальчишки, явно замёршие, смотрели на происходящее с любопытством и удивлением.
Сизый, натягивая брюки и стуча зубами от холода, предложил:
— А что, кореша мои душевные, выпить бы! Целых три повода имеется. Во-первых, за славный Магадан. Во-вторых, согреться надо. В-третьих, так Ротмистра нашего и не помянули, а надо бы, путный парнишка был, правильный!
Ник с ним был полностью согласен — конечно, водочки не помешает, для сугрева сугубо…
Местный магазин неприятно удивил, на полках — хоть шаром покати. Минтай, явственно пованивающий, бычки в томате, развесные серые галеты, колбаса ливерная — синюшного оттенка.
У прилавка откровенно скучали две пожилые дородные продавщицы.
— И вот это — всё, что есть? — разочарованно спросил Ник
Одна из продавщиц тут же нахмурилась:
— Смотри-ка, Алексеевна, к нам баре старорежимные заглянули, разносолов им подавай!
— А как с водочкой у вас, тётеньки? Нам бы бутылочки три, — вмешался Лёха.
Теперь уже вторая продавщица удивилась:
— Водочки? Дык, сами её уже года три как не видали. А вы откуда такие будете, странные? Может, патруль позвать?
Вышли из магазина. Недалеко от входа, на деревянных ящиках двое бичей отдыхали. Один играл на видавшем виде аккордеоне, второй напевал негромко, но с надрывом:

В ночь уйду опять тропой знакомой.
По этапу вновь мотая срок.
Улыбаясь елочкам и клёнам,
Строго так на северо-восток…
Ты заждался, Магадан-братишка?
Я вернулся — где твои снега?
Вертухай закоченел на вышке,
За окошком — вечная пурга…

Песня длинной оказалась, куплетов так на семьдесят. Причём Нику мотив определённо был знаком. Прямо вылитый Володя Маркин: "Проходил он даже мимо Тани, самой симпатичной во дворе…" Да, кругом плагиат! Или всё проще: новое — это хорошо забытое старое? Само собой всё так, без всяких дурных намерений, вспоминается?
Закончилась песенка, Лёха тут же к делу перешёл:
— Здорово, орлы золочённые, на! А где, чалдоны уважаемые, на, в этой деревушке обхезанной, на, водочкой нормальной можно разжиться?
— Однако, заявление! А ещё в форме! — неожиданно интеллигентно откликнулся тот, что с аккордеоном. — Обозвать Магадан, столицу Колымского края, "засранной деревушкой"? Тут наглость громадную иметь надо или статус нешуточный.
Второй бич тоже склонность к философским рассуждениям проявил:
— Это, господа проезжающие, и не проблема вовсе. Водки всегда много в шалманах. У нас их в городе целых два, один называется «Север», а другой, насквозь противоположно — «Норд». Может, вам адреса этих заведений подсказать?
— Уважаемые, с деньгами у нас — труба полная, — проинформировал Ник. — Вот осенью премию получим — за успехи, достигнутые в боевой и политической подготовке, тогда и посетим эти ресторации. А пока — нам бы чего попроще. Согреться вот надо да друга погибшего помянуть. Помогите, пожалуйста!
Пошептались о чём-то бичи.
— Сюда слушайте! — сжалился тот, что с аккордеоном. — Четыре квартала от порта идёте. Прямо вот на ту сопку с маленькой горбинкой. Там уже Нахаловка начинается, пригород такой, учёным языком выражаясь. По правую сторону третий дом, дверь у него зелёной клеёнкой ещё оббита. Стучитесь стуком условным: тук — тук-тук-тук — тук. Лишнего не говорите. Скажете кратко, сколько бутылок надо, на этом всё. Взяли — сразу ушли! Ясно? Тогда — с Богом, служивые!
— Спасибо за помощь, на, господа бичующие, на! — поблагодарил вежливо Сизый и уже к своим: — Я один схожу, места знакомые, нечего там полновесной кодлой тереться. А вы хлебушка прикупите, ещё чего. Да, стаканы помыть не забудьте! Знаю я вас!
Не отпустил его Ник одного, ведь Курчавый велел ходить по городу кучно! Поэтому Банкина вместе с Лёхой отправил, а сам за галетами в магазин заглянул.

Вернулся Ник в общагу, у коменданта стаканы стрельнул, газет старых. Стаканы помыл тщательно, газетами стол застелил, чуть заплесневевшие галеты горкой навалил, открыл три банки с тушёнкой — из выданного недельного пайка, настругал ливерной колбаски. В завершение — стаканы расставил, по центру стола литровую банку с кипятком водрузил, для запивона.
Оглядел получившееся: классный натюрморт получился, королева английская от зависти нешуточной повесится или в монахини пострижётся…
Тем временем вернулись и Лёха с Гешкой, явно собой довольные, из карманов извлекли три полулитровые бутылки с коричневой жидкостью.
— Жуткое место — эта Нахаловка. Сплошные бараки и лачуги, даже землянки имеются. Как там люди живут, не представляю, — заявил Банкин, с недоверием рассматривая содержимое одной из бутылок на свет.
— Что за бурду вы приволокли? Это пить-то можно? — поинтересовался Ник.
— Это, подельник мой верный, не бурда! — Лёха даже слегка обиделся. — Это — настоящая ханка магаданская! Самогон местный, на махорке настоянный. Та харя арестантская, что нам это пойло продала, очень уж нахваливала, божилась, гарантии, в смысле — зуб, давала. Так что — всё пучком, можно смело разливать!
Открыли первую бутылку, с трудом вытащив зубами тряпичную самодельную пробку. По комнате тут же распространился неприятный специфичный запах.
Ника даже передёрнуло всего:
— Гадость какая! Лёха, а из чего они самогонку эту гонят? И для чего на махорке настаивают?
Сизый только легкомысленно пожал плечами, разливая ханку по стаканам:
— Махорка, надо думать, для крепости. А из чего гонят — не знаю. На нас и так косо смотрели, с угрозой. После того как Гешка поинтересовался, мол: "А как этот напиток называется?"
Банкин смущённо улыбнулся:
— Да уж, после этого вопроса из хибары — видимо, под дверью подслушивал — такой типаж нарисовался, мама не горюй! Семь на восемь, восемь на семь. Харя страшная, вся в шрамах. Пальцы — в синих перстнях, на боку тесак страшенный висит. Мы тут же за ханку рассчитались, да ноги в руки. А в той халупе, за дверью, я ещё даму одну разглядел. Блеск просто дамочка, доложу я вам! Симпатичная такая, курносая, рыженькая и одета с шиком столичным! Что она в той норе делала? Интересно даже!
Ёкнуло у Ника сердце: симпатичная, рыженькая? Неужели Мэри, диверсантка американская? Да нет, не может быть! Как она умудрилась из Архангельска так быстро до Магадана добраться? Самолёт угнала? Да нет, конечно же, бред полный! Или всё же доложить Курчавому? Может, надо срочно тревогу поднять? А если обознашки? Засмеют ведь товарищи верные, и начальники, и подчинённые…
Пока Ник раздумывал, Лёха уже всем стаканы с ханкой раздал, тост произнёс:
— Ну, чувырлы братские! Помянем Матвея Кускова, товарища нашего, павшего в бою с супостатами. Пусть земля ему будет пухом!
Встали, выпили, не чокаясь.
Банкин так и остался стоять столбом, спрятав нос в рукаве. Ник в кашле зашёлся.
А Сизый, как ни в чём не бывало, ливерную колбасу усиленно начал поглощать.
Ник, наконец, откашлялся, глотнул кипятка из банки.
Противные были ощущения: казалось, что в желудок медленно упал здоровенный булыжник и лежит там, время от времени нетерпеливо ворочаясь.
Да и с головой наблюдался определённый непорядок: исчезли куда-то все мысли, все — до единой. Забылось напрочь о странной рыжей девушке, о тревоге, которую поднять необходимо, о капитане Курчавом…
— Фигня, братушки, прорвёмся! — жизнерадостно прочавкал Сизый. — Первая — колом, вторая — соколом! Гешка, разливай по второму разу!

Ник тихонько отворил дверь и осторожно вышел в обшарпанный коридор. Пожилая уборщица подметала пол. Обернулась, неодобрительно покачала головой.
— Тётенька, скжите, пжалуста, где у вас здесь туалет? Типа — сортир? Не дайте умреть! — заплетающимся языком взмолился Ник.
— Эк, милок, как тебя с ханки схватило! — пожалела его старушка. — Её же, заразу, обязательно жиром моржовым закусывать надо. Или — оленячьим, если моржового нет. Ох, беда с вами, приезжими. А туалет — правая последняя дверь, по коридору. Ты уж поторопись, голубь сизый! Ханка-то, она долго ждать не будет! Только прошу сердечно, не перепутай! Левая дверь — женская уборная. Тут дамы такие проживают — и побить могут. Даже до смерти!
Только минут через сорок покинул Ник туалет — до того было плохо. Прошёл по коридору к окну, прислонился лбом к холодному стеклу.
"Что ж это творится такое? — подумалось. — Сюрреализм какой-то! Тридцать восьмой год, Магадан, ханку махорочную жру. Бред какой-то. Может, действительно — всё сон? Утром проснусь, а оно всё по-прежнему. А может, по-прежнему и не надо? Не хочется совсем — по-прежнему…"

Утром его Вырвиглаз разбудил. Вернее, растолкал непочтительно да ещё и холодной воды налил за шиворот.
— Как это понимать, Никита Андреевич? — спросил грозно. — Вас же старшим назначили, доверие оказали! А вы? Пьянку пошлую устроили, приказ нарушили! Я-то со всеми остальными в конторе заночевал. Работы много. Прихожу — а тут такое! Вон, на ваших подчинённых полюбуйтесь! Куда только катится этот мир?
Оглянулся Ник по сторонам: на столе разгром полный — объедки сплошные, на полу валялись две пустые бутылки из-под ханки, на середине стола стояла третья — едва начатая.
Дружный храп раздавался из дальнего угла. Это Лёха с Гешкой старались, развалясь валетом на узкой кровати, сапоги друг друга используя в качестве подушек.
Ник же, судя по всему, прямо за столом уснул. Стыдно, блин! Командир называется…
Посмотрел Ник на себя в зеркало, что над умывальником висело, даже испугался собственного отражения: морда опухшая до неузнаваемости, глаза круглые и жёлтые, что у того тигра из зоопарка.
Лёха с Гешкой проснулись — такие же уродцы, желтоглазые до уморы полной. Раз пятьдесят от смеха уписаться можно, что характерно, в один и тот же подгузник!
Вырвиглаз внимательно посмотрел на удалую троицу и черту жирную подвёл:
— Судя по цвету глаз, ханку пили вчера? Шустры вы, орлы ленинградские. Сейчас плохо, наверное? Ханку, в обязательном порядке, жиром моржовым закусывать надо, или оленьим. Но лучше всего — китовым! Ничего, потерпите! Сейчас я вас в порт отведу, к доку судоремонтному. Там пиво продаётся отличное, не чета живой воде из сказок. Чёрное, крепкое, ароматное — «негл» называется. Нигде такого нет!
Уже часа через полтора подошли к судоремонтному доку. В маленьком магазинчике Вырвиглаз купил две трёхлитровые банки яблочного сока. Тут же с помощью перочинного ножа крышки с них сорвал и вылил содержимое под карликовую берёзу.
— Да вы у нас — прямо Мичурин! — пошутил неуклюже Ник. — Надеетесь, что яблоки на берёзе вырастут?
— Вы что же думаете, «негл» вам в кружки наливать будут? — отпарировал Вырвиглаз. — Откуда в Магадане кружки? Если пиво в кружках — это уже и не Магадан будет. Сейчас банки помоем, и вперёд…
Расположились на старом заброшенном пирсе, на пустых деревянных ящиках, которые в этих краях повсеместно заменяли собой скамейки.
В воде, среди мазутных пятен, плавали многочисленные голубые и зелёные льдины.
Выпили «негла», передавая по кругу банку, закурили.
— Ну вот, совсем другое дело! — сказал Вырвиглаз, довольно посматривая на подопечных. — Глаза уже у всех нормальные — пропала желтизна. Да и лица уже лица напоминают.
— Спасибо, Владимир Ильич, выручили! Теперь вы для нас — отец родной и волшебник в одном лице, значит! — от лица всего коллектива искренне поблагодарил Ник.
Банкин задумчиво оглядел плавающие льдины.
— Искупаться, что ли, соблюдения принципов ради? — вопросительно покосился на приятелей.
Но желающих составить ему компанию почему-то не наблюдалось.
Вздохнул Гешка разочарованно, взял в руки пустую стеклянную банку да и потрусил по пирсу — за добавкой.
— А это кто? — вырвалось у Ника. — И каждый раз, пройдя меж пьяными, всегда без спутника, одна, дыша духами и туманами, она садится у окна…
Мимо них шла, вернее — шествовала, очень-очень красивая женщина. Чуть-чуть за тридцать пять. Гордая королевская осанка, грива роскошных чёрных волос, глаза — словно два голубых светлячка. Красавица была одета совершенно необычно для этих мест, где прочно преобладали ватники и бушлаты: городской кожаный плащ, туфли на высоком каблуке, крохотная изящная шляпка, стильная дамская сумочка — в цвет туфлям и шляпке.
Вырвиглаз тут же вскочил со своего ящика и торопливо поздоровался:
— Здравствуйте, Маша! Как у вас дела? Какие новости?
— Здравствуйте, Владимир! У меня всё по-старому, без новостей. — Женщина грациозно кивнула Вырвиглазу в ответ и гордо прошла мимо.
Отойдя от компании метров на двести, незнакомка подошла к краю пирса и замерла, неотрывно всматриваясь в морские просторы.
Ник вопрошающе посмотрел на Вырвиглаза, но тот, притворяясь непонимающим, отвернулся.
Примчался Гешка с полной банкой пива, затараторил возбуждённо:
— Тут такая женщина проходила — королева прямо! Кто это, Владимир Ильич? Не знаете, часом?
— Ну, Владимир Ильич, миленький! Расскажите! А? — попросил Ник. — Интересно же!
Помявшись для приличия, Вырвиглаз всё же снизошёл к просьбам:
— Хорошо, висельники — извините за этот неоднозначный эпитет, — так и быть, расскажу. Тем более что молоды вы ещё — до умиления. Вам такие истории весьма и весьма полезны быть должны. Слушайте же. История эта прекрасна и страшно романтична. А суть ее заключается в следующем: самое эффективное в этом мире средство, обостряющее ум человеческий до невиданных высот, — это кружка чёрного пива «негл», выпитая в нужном месте, в нужное время и в правильной компании…

О том, как Мария Николаевна осчастливила Магадан своим многолетним присутствием, вам расскажет любой местный бич, спросив за эту услугу совсем даже недорого: двухлитровую банку чёрного «негла» и свежий анекдот с Большой земли, обязательно — политический.
Итак, незадолго до нового, 1929 года Мария Николаевна Сазонова, двадцатипятилетняя аспирантка кафедры высшей математики университета города Ленинграда, грядущее светило точных наук, красавица и умница, комсомолка и спортсменка, чинно сидела в пивном баре «Висла» за кружечкой светло-жёлтого напитка, который по какой-то жуткой ошибке именовался «пиво», и старательно продумывала сотый вариант решения знаменитой теоремы Ферма.
В те времена в так называемой интеллектуальной среде это считалось достаточно модным и почетным занятием. Да и размер премии, обещанной каким-то иностранным чудаком за правильное решение, если говорить откровенно, впечатлял.
За соседними столиками оживлённо переговаривались влюблённые парочки.
В углу зала молодой человек небрежно прикасался к клавишам рояля и, отчаянно грассируя, что-то негромко напевал.
В этот ответственный момент, зловеще заскрипев, как говорят в модных романах о роке и неотвратимой судьбе, открылась старинная дверь, и в заведение вошел смуглый малый двухметрового роста.
Судя по обветренному, украшенному двумя неровными шрамами лицу, вошедший был моряком, а милый акцент, который проявился несколько позже, явно свидетельствовал о его отнюдь не столичном происхождении.
Это был не кто иной, как Семён Походня — коренной житель славного города Магадана, знаменитый в иных соленых водах капитан парохода "Красный Октябрь", перевозившего особо стратегически важные для северо-востока страны товары: красную рыбу и тюлений жир.
Молодые люди познакомились и славно поболтали, выпив по кружечке вышеупомянутого светло-жёлтого напитка.
Случайно узнав, что эта отвратительная жидкость называется «пиво», моряк сперва удивился, потом рассердился, затем разгневался.
Засучив рукава бушлата, он своей крепкой загорелой рукой, не торопясь, обхватил горло несчастного бармена, требуя немедленно объяснить смысл этой несмешной шутки.
После последовавших затем незамедлительных и витиеватых извинений, благородный Семён решил простить глупого бармена и даже, достав из своего бездонного походного баула объёмистую флягу, сработанную из моржовой шкуры, угостил всех желающих благородным магаданским "неглом".
К этому моменту большинство посетителей благоразумно покинуло опасное заведение.
Но Мария Николаевна осталась сидеть на прежнем месте.
Безусловно, она была несколько фраппирована поведением своего неожиданного собеседника, но ничуть не испугана, — ведь общеизвестно, что напугать ленинградскую комсомолку гораздо труднее, чем даже решить неразрешимую теорему Великого Ферма.
— Милая Мария! — чуть смущенно проговорил неустрашимый морской волк. — Отведайте, пожалуйста, благородного «негла». В его вкусе — вся правда о моей прекрасной Родине. Сделайте глоток, закройте глаза — и вы погрузитесь в мир прекрасных видений. Голубые далекие горы, полные неизъяснимой печали и зовущие в дорогу — прочь от родного очага, за неведомой призрачной мечтой. Стада северных оленей, пугливых и грациозных, как наши детские сны. Беспокойные, никогда не засыпающие птичьи колонии, и океан, великий Северо-Ледовитый океан… О, Мария, как жаль, что я не родился поэтом.
Прикурив черную, непривычно длинную сигарету, Семён Походня продолжил:
— И ещё: если вы сделаете глоток этого благородного напитка, то перед вами могут открыться многие тайны мироздания….
Тут произошло неожиданное.
Элегантная, одетая по последней моде ленинградская девица, бестрепетной рукой, затянутой в тугую лайковую перчатку, решительно взяла со стола кружку капитана и единым махом осушила её до дна.
Результат превзошел все ожидания.
Глаза Марии Николаевны широко распахнулись и засияли, словно два самоцвета, собольи брови удивленно взлетели вверх, а маленькие карминные губы прошептали непонятные слова:
— Эврика! Эврика! Эврика!
Она быстро вскочила на ноги и, схватив со столика свою элегантную сумочку крокодиловой кожи, мгновенно выбежала на улицу.
Бедный Семён только растерянно хлопал ресницами, делая при этом руками какие-то непонятные движения — явно извинительного характера, словно беззвучно призывая Господа в свидетели своей полной невиновности в произошедшем.
Как говорят чукотские охотники: "В чем ошибся белый медведь, уже не важно. Важно, что тюлень все-таки улизнул".
А Марию Николаевну просто-напросто посетило озарение, она неожиданно и мгновенно нашла решение Великой Теоремы и срочно побежала домой, стремясь как можно скорей зафиксировать на бумаге свое великолепное открытие.
К вечеру все было записано, оформлено как надо, запечатано в конверт и отправлено почтой в город Москву — Ивану Терентьеву, тогдашнему её жениху, который в поте лица трудился профессором высшей математики в тамошнем университете.
Покончив с этим важным делом, усталая наследница славы Архимеда и Лобачевского уснула сном ангела.
Утром же выяснилось, что имеет место быть маленькая неприятность: за ночь решение теоремы Марией Николаевной было напрочь забыто, и виной тому, по ее мнению, был некий смуглый верзила с двумя крайне безобразными шрамами, который снился ей безостановочно всю ночь, рассказывая всякие байки о северных морях, золотоносных россыпях, спрятанных глубоко под вечной мерзлотой, о белых медведях, моржах, северных оленях и прочих глупых разностях.
Это действительно была, на первый взгляд, просто маленькая неприятность, — ведь решение было у Ивана Терентьева, который через месяц должен был прибыть в Ленинград для официального предложения руки и сердца.
Месяц пролетел как один день.
И вот — долгожданная встреча любящих сердец.
— Иван! — взволнованно щебетала девушка, радостно улыбаясь и теребя рукав пиджака своей будущей половинки. — Правда же, мое решение просто великолепно и бесспорно? Ну, скажи же скорей. Правда?
— Дорогая Маша, — несколько озадаченно проговорил Иван, неодобрительно подёргивая роскошными усами. — Я, право, несколько удивлен. Ведь любой студент знает, что решения теоремы Ферма не существует, да и не может существовать. Как же ты, право…
— Стоп, Иван Терентьев, — безапелляционно перебил его голос, в котором уже угадывались предгрозовые нотки. — Оставь свое мнение при себе. А мне отдай моё решение. И отдай немедленно!
— Но дорогая, — ошарашенно промямлил уважаемый и заслуженный профессор. — Я искренне подумал, что это твоя предновогодняя шутка. Розыгрыш, так сказать. Ну, я и….
— Короче говоря, — пророкотал громовой раскат, и профессору даже показалось, что где-то совсем рядом сверкнули две голубые молнии. — Ты выбросил его? Выбросил? Выбросил? Выбросил?
— Ну, конечно, я… — это были его последние слова в этом диалоге.
Вы знаете, что такое настоящий гнев?
Гнев ужасный, беспощадный, Гнев с большой буквы?
Если вы не встречались с по-настоящему разгневанной советской комсомолкой, вы не знаете о гневе ничего.
Первый удар, нанесенный закрытым дамским зонтом, сбил с головы бедного Ивана его модную кепку. После второго разлетелись на тысячи мелких осколков его стильные очки, привезённые из заграничной поездки на какой-то научный семинар. После третьего… — впрочем, будем милосердны, кровожадность ныне не в почете.
После этого инцидента о свадьбе и речи быть не могло.
Но вовсе не это беспокоило нашу воительницу.
Гораздо более важная и неразрешимая проблема стояла перед ней: в Ленинграде, в этом советском мегаполисе, где, казалось бы, есть всё (в принципе, и при наличии нужных связей), невозможно было достать ни единой кружки, или там бутылки, чёрного чукотского «негла». Даже связи нужные совершенно не помогали. А как без этого волшебного помощника вспомнить секрет решения Великой Теоремы?
Проблема разрешилась как-то сама собой.
Села Мария Николаевна в поезд дальнего следования, доехала до Владивостока, а уже оттуда отправилась в экзотическое морское путешествие с конечной точкой маршрута в захудалом городке Магадан, что расположился где-то на самом краю земли.
Дальше случилось то, что случается в этих местах всегда и со всеми.
Полюбила молоденькая жительница Ленинграда эти благословенные края и успешно забыла: и о теореме Ферма, да и вообще — обо всех и всяческих теоремах.
А кроме того, вышла замуж за морского бродягу Семёна Походню, который, к несчастью, лет шесть тому назад сгинул где-то на просторах океана — не вернулся старенький пароход "Красный Октябрь" в порт приписки.
Детей у них не было, но Мария Николаевна не вернулась на Большую Землю, живет себе в маленьком ветхом домишке, выращивает в самодельном парнике — на зависть местным клушам — гвоздики и тюльпаны и каждое утро приходит на дальний причал: все ждет своего верзилу с двумя симпатичными шрамами на смуглом обветренном лице.
За это все жители Магадана ее безмерно любят и уважают…

— Вот так-то оно, молодые люди. Вот она какая — настоящая любовь. Как же везёт некоторым! Как же везёт! — проговорил Вырвиглаз, нешуточно растроганный собственным рассказом, не отрывая глаз от стройной женской фигурки, застывшей на дальнем краю причала.

Завизжали автомобильные покрышки. На пирс въехали две эмки, за ними следом катил, пыхтя как натуральный паровоз, неуклюжий автобус защитного цвета.
Из кабины первой машины торопливо выскочил капитан Курчавый, громко заорал, размахивая руками:
— Мать вашу, козлов драных! Все в автобус, быстро! Тревога! Токарева убили!

Глава восьмая
Почти откровенный разговор

Прибыли на базу, где за высоким забором прятался оперативный штаб.
Сразу прошли в рабочее помещение, расселись по местам.
— Даю вводную, товарищи! — привычно уже начал Курчавый. — С пьянкой вашей мы потом разберёмся, по всей строгости. Пока — слушайте информацию. Как всем известно, в Архангельске имела место попытка диверсии: некая иностранная гражданка умудрилась переправить в салон самолёта пакет с взрывчаткой. В результате произошёл взрыв в воздухе, самолёт чудом избежал серьёзной аварии. В Москве к этому инциденту отнеслись очень серьёзно. Установлена личность подозреваемой особы. Это некая Мэри Хадсон, уроженка американского города Нью-Йорка. Известна, впрочем, нашим службам и под другими именами-фамилиями. Уехала из Америки почти восемь лет назад, в возрасте девятнадцати лет. Всё это время считалась сочувствующей коммунистическому движению. Одно время была близка к группе Григория Димитрова. Несколько месяцев даже провела под следствием — после инцидента со зданием Рейхстага. Отпущена за отсутствием улик. В 1936 году курировала, по нашей просьбе, некоторые вопросы, связанные с проведением в Берлине олимпийских игр. Участвовала в испанских событиях — организовывала эвакуацию в СССР детей испанских патриотов. Однако сейчас всплыли, благодаря усилиям наших товарищей из внешней разведки, и противоположные, негативные факты. Существуют, например, фотографии, где мисс Хадсон снята во время дружеской беседы с Геббельсом. Понимаете, что это значит?
— То есть версия о немецком следе уже раньше рассматривалась и сейчас получила дополнительное подтверждение? — уточнил Ник. — Именно поэтому нам тогда, в Морье, оставили занятия по немецкому языку, а по английскому отменили?
— Правильно всё понимаете, товарищ Иванов, — согласился Курчавый. — Особенно, когда спиртным не злоупотребляете.
— Мы, это, не будем больше, — смущённо прохрипел Лёха.
Не удостоив Сизого даже взглядом, капитан продолжил:
— Более того, было установлено, что в Барселоне наша симпатичная американка занималась эвакуацией не только детишек в СССР, но и антиквариата разного — уже в Германию. Горько сознавать, что советские офицеры Токарев и Кузнецов, хорошо вам всем известные, оказывали ей в этом содействие. За незаконную оплату их услуг в иностранной валюте. В чём Токарев и сознался — после нашей с ним продолжительной беседы. Но, к сожалению, только в этом. Вернее, в остальном — не успел сознаться. Москва его к себе затребовала. Во время транспортировки в аэропорт задержанный Токарев был убит. Если быть совсем точным: застрелен неизвестным снайпером с расстояния порядка восьмиста метров. Снайпера задержать не удалось.
— Да это же точно она! Здесь она, Пётр Петрович, видели её здесь! — взвыл Ник.
— Вы имеете в виду мисс Мэри Хадсон? — спокойно уточнил капитан. — У неё что — крылья выросли? И кто же видел её? Кто — конкретно? Уверены, что это не ваши пьяные галлюцинации? — усмехнулся даже.
Рассказали ему, перебивая друг друга, о том походе в Нахаловку, о девице рыженькой, изысканно одетой, что Банкин в халупе заметил.
Перестал усмехаться Курчавый, тут же приказал майору Петренко готовить группу захвата.

Перед началом операции, надо майору должное отдать, подготовку развёрнутую провели, серьёзную. План наиподробнейший этой Нахаловки расстелили на столе, нашли нужный дом, отметили карандашом все пути возможного отхода — где необходимо расположить секретные посты. Всё просчитали: одна группа атакует напрямую, другая — с тыла, с небольшим отставанием, шесть постов, по два человека в каждом, дежурят на всех ближайших перекрёстках.
Нику и Ерофею Бочкину капитан даже разрешил непосредственное участие в операции принять.
Нику — потому как в лицо американку знал. Бочкину — потому как "застоялся без оперативной работы".
На задержание отправились пешком, чтобы шумом автомобильным не вспугнуть дорогую добычу. Да и недалеко совсем до Нахаловки было, километра полтора. Почему же не прогуляться лишний раз по свежему воздуху?
Разбились на группы, в порядке строгой очерёдности заняли исходные позиции.
Причём, как Ник про себя отметил, всё солидно так проходило, без суеты и спешки.
Но уверенности в успехе у него не было, больно уж привык к последним неудачам, чередой друг за дружкой следующим неустанно.
Нет, понятное дело, любая чёрная полоса всегда заканчивается, рано или поздно. Вот только эти полосы чёрные иногда широченными бывают — до неприличия, а белые, им на смену приходящие, узенькими — до слёз горьких…
По обеим сторонам от входа в нужный дом был высажен густой кустарник. По одну сторону от входа Ник с Петренко расположились, по другую — парочка неизвестных Нику лейтенантов.
Моросил противный мелкий дождик, ветерок холодный продувал существенно.
— А что это за растение такое странное? — спросил Ник, рукой на кусты указывая. — Очень уж на акацию похоже, но разве в здешнем климате акации не вымерзают?
— Точно, акация, — ответил майор. — Только не простая, а камчатская. Её здесь так и называют — «камчадалка». Вы, старшина, не мандражируйте понапрасну, не отвлекайтесь на глупые разговоры, всё отлично пройдёт, не впервой!
Но не уходили сомнения, кошки на сердце у Ника активно скребли: злобные такие, голодные, хищные…
В пятнадцать ноль-ноль, как и было договорено, Бочкин, наряженный под запойного бича, подошёл к двери, оббитой зелёной клеёнкой, постучался условным манером: тук — тук-тук-тук — тук.
Тишина за дверью. Ещё постучался Ерофей, раз, другой. Тишина.
— Эй, хозяева любезные! Откройте, пожалуйста, болящему! Выручайте: горят поршня нещадно, клапана без смазки стучат! Откройте, милыя! А?
Тишина.
Пожал Бочкин плечами недоумённо, взялся за дверную ручку.
— Не открывай дверь! Не открывай! Отставить! — Ник закричал из-за кустов, уже зная, где-то на уровне подсознания, что опоздал.
Взрыв раздался — негромко совсем. Видимо, граната, к растяжке прикреплённая, не очень-то и мощной была. Зато закреплена была по всем правилам науки — полчерепа Бочкину тут же снесло.
Так и не успел молодчик НКВД возглавить, знать — не судьба…

Опять собрались во всё той же комнатёнке. Сидели и хмуро молчали.
Курчавый как-то резко постарел, сразу лет на десять. Раньше его усы просто седыми были, белоснежными, а теперь стали какими-то пепельными, цвета последнего снега по весне.
"Это уже шестой труп, который при мне образовался, — подсчитал Ник. — А если с геологами погибшими посчитать, то и больше дюжины получается. Дорогую цену за это золото, ещё вовсе и не найденное, приходится платить".
— Плохи наши дела, ребятки, — произнёс наконец капитан. — Не удалось противника запутать, хотя бы на время оторваться от него. Следовательно, времени на тщательные раздумья, скрупулёзные исследования совсем у нас нет. Предлагаю незамедлительно решение принять — о выборе объекта. Оборудование туда прямо завтра начнём перебрасывать, людские ресурсы. Форсировать надо события, непосредственно к поисковым работам приступать, не дожидаясь, пока нас всех перестреляют по одному. Тем более что в тундре это осуществить нашим противникам будет гораздо сложнее. Прошу, высказывайте ваши мнения!
"Поспорил бы я с этим последним предположением, — засомневался Ник. — Как раз в условиях тамошней глухомани и тотального безлюдья — куда как просто всю группу уничтожить, одним нацеленным ударом".
Промолчал, конечно, опасаясь, что за труса обычного могут принять.
Первым Вырвиглаз слово взял:
— По нашему общему с товарищем Эйвэ мнению, наиболее перспективным, с точки зрения геологической науки, является участок в устье Паляваама. Именно туда буровой станок и необходимо перебросить. А на реке Белой, я предлагаю, пока ограничится проходкой разведывательных канав и шурфов. Между участками будем поддерживать регулярную связь на секретной волне. В случае необходимости, если на реке Белой будут достигнуты значимые успехи, станок можно будет оперативно туда перебросить. Расстояние, правда, между этими участками весьма приличное — порядка четырёхсот километров. Но, при наличии необходимого числа вьючных животных, этот маршрут дней за двадцать можно пройти. Северных оленей в районе Паляваама в достатке, в Певек, как я слышал, по весне завезли два десятка якутских лошадок. Так что всё решаемо.
— А ваше мнение, товарищ Иванов? — поинтересовался капитан.
— У меня нет возражений, — коротко ответил Ник. — Судя по тому, что в бассейне Паляваама действует вооружённый отряд «пятнистых», наш противник этот район также считает наиболее перспективным.
— Вот и хорошо, что ваши мнения совпадают, — подытожил Курчавый. — Значится, принимаем окончательное решение. Буровое оборудование, через Певек, перебрасываем в район Паляваама. Это направление возглавляет старшина Иванов, к нему в подчинение придаются товарищи Эйвэ и Сизый. В район Белой направляется, через Анадырь, вторая группа. Начальник группы — товарищ Вырвиглаз, помощник — старшина Банкин. Руководителям групп к утру представить мне список необходимого оборудования, продовольствия, разных сопутствующих мелочей. К этому же времени майор Петренко разработает маршруты передвижения групп, определится с транспортными средствами, поставит в известность наших товарищей в Певеке и Анадыре. Я пока остаюсь здесь, в Магадане — для согласования действий групп и общего оперативного управления. Все свободны, товарищи! Приступайте к выполнению поставленных задач. Возникающие вопросы предлагаю отложить до утра.
Все встали со своих мест, сгрудились около дверей, вежливо пропуская друг друга.
— А вас, Никита Андреевич, я попрошу задержаться ненадолго, — голосом Мюллера из знаменитого в иные времена фильма негромко произнёс Курчавый…

— Закрой, Никита, двери поплотней, — попросил капитан, когда все остальные покинули помещение.
Сам, тем временем, извлёк из стоящего в углу одинокого сейфа початую бутылку коньяка, две рюмки, блюдце с конфетами и черносливом. Расставил всё это на столе в художественном беспорядке, в завершении вынул из кармана и бросил рядом с коньячной бутылкой пачку "Герцеговины Флор" и, закинув ногу на ногу, вольготно расположился на самом крепком из стульев — красного дерева, с высокой изогнутой спинкой.
— Присаживайся напротив меня, — предложил. — Наливай по рюмке. Разговор у нас с тобой долгим будет. Причём не просто разговор, а разговор, Москвой санкционированный!
Ник, слегка заинтригованный последней фразой, быстро разлил коньяк, уселся на первый подвернувшийся под руку табурет.
— Предлагаю выпить! — Курчавый высоко поднял вверх свою рюмку. — За понимание и доверие! За — правильное понимание, и полное — доверие!
Чокнулись, выпили.
"Отличный коньяк, — решил Ник. — «Хенесси» отдыхает. А вот тост знакомый, слышанный уже где-то раньше. Что-то похожее генерал говорил в «Особенностях» — то ли рыбалки, то ли охоты".
Не торопясь, закурили, помолчали.
Папиросы тоже оказались первоклассными: ароматные, душистые, не чета уже слегка надоевшему "Беломорканалу".
— Есть убеждение, — осторожно, вдумчиво подбирая слова, начал капитан, — что все эти вражеские происки только одну цель преследуют. А именно: максимально воспрепятствовать группе «Азимут» в поисках месторождения жильного золота, — и замолчал выжидательно.
— А что, могут и другие цели преследоваться? — подыграл Ник, словно бы помогая капитану сказать что-то важное, подтолкнуть его к этому.
— Может быть, имеются и другие, — сказал капитан и задумался. — А знаешь что, — предложил неожиданно. — Плесни-ка ещё коньячку! Может, тогда и разговор пойдёт веселее.
Ник второй раз наполнил рюмки.
Выпили, на этот раз не чокаясь.
— Видишь ли, друг мой, — тяжело вздохнул капитан. — Существует достаточно большая вероятность того, что эта охота ведётся не на «Азимут», а на тебя. Лично на тебя.
— На меня?
— На тебя, Николай Иванов, тысяча девятьсот восьмидесятого года рождения!
Прибалдел Ник знатно: "Вот оно как оказывается! Наверняка, тогда в камере Бочкин и не спал вовсе, подслушал всё, что я Сизому и Вырвиглазу рассказал, да и доложил по инстанции. Поверили, выходит? Почему так легко поверили? Или заранее знали?"
Налил ещё коньячку, махнул рюмашку единым махом, краем глаза отметив, что капитан свою рюмку только пригубил.
— Да, — Курчавый утвердительно кивнул. — Знали мы о твоём появлении. Есть в Кремле человек один, знающий. Понимаешь, по-настоящему — знающий! Кто, что? Не спрашивай, не отвечу. Я сошка мелкая в этом деле, что велят — то и делаю, что разрешают — то и говорю. Вот так. А тот человек, если с тобой познакомиться захочет, повстречаться, то непременно это сделает. Когда нужным сочтёт.
Закурил Ник очередную папироску и честно своим непониманием поделился:
— Если вы знали — из какого времени я сюда прибыл, то почему так бездарно используете? В Магадан загнали зачем-то, сейчас на Чукотку сватаете. Золото? Да бросьте, настоящее золото — это информация! Вы и меня должны рассматривать — сугубо в качестве источника информации. Бесценного источника информации — о будущем! Ну что, разве я не прав?
— Абсолютно ты не прав. — Капитан скорчил кислую физиономию. — Нулевой ты источник информации. Пшик один, а не источник. Забыл, что ли, что все твои песенки-анекдоты оттуда — здесь никто запомнить не может? А эти буровые коронки? Только ты их мог изготовить. А другие нет. Знаешь почему? Да вот эти чертежи твои: ты их видишь в нормальном виде, а для всех остальных — это просто значки непонятные, линии кривые, нарисованные беспорядочно. Я же с токарями заводскими разговаривал тогда. "Детские рисунки, — говорят. — И цифры нет ни одной".
— Не может быть такого! — возмутился Ник. Что-что, а чертежи у него всегда на загляденье получались, по всем правилам оформленные.
— А ты вон там, на стеллаже, возьми лист бумаги и карандаш, — предложил Курчавый. — Да и напиши что-нибудь. Стихотворение, например. Ты же у нас — пиит знатный.
Ник так и сделал, взял бумагу, карандаш и написал:

Старый Сад — заброшенный, печальный,
Очень много лет тому назад.
О Любви грустит необычайно.
Старый Сад.

Встал капитан из-за стола, к Нику подошёл, на бумагу посмотрел.
— Быть того не может! — громко закричал. — Я же всё вижу, читаю спокойно! А ведь не должен! Как такое может быть?
Разволновался так, что на лбу даже капельки пота выступили, но взял всё же себя в руки, уточнил:
— Это ведь твоё стихотворение, да? А когда ты его написал?
— Моё, — честно признался Ник. — А написал я его с месяц назад, когда мы ещё в том пансионе жили, под Ленинградом. Ко дню рождения Вырвиглаза Владимира Ильича, в качестве подарка.
— Фу-у, — облегчённо вздохнул Курчавый. — Напугал ты меня! Я уж подумал, что полученные инструкции не работают. Так и должно быть: то, что ты здесь придумал или совершил, оно уже навсегда, не отменить. А вот то, что ты оттуда с собой притащил — совсем другое дело. Ты давай, для чистоты эксперимента, такой стих напиши, который точно относится к тому времени!
Написал Ник на листке что-то из Николая Рубцова — так, несколько четверостиший из разных стихотворений.
— Ну, — спросил у капитана. — А это можете прочитать?
— Зачем это ты пихаешь мне в лицо чистый лист? Издеваешься? — обиделся Курчавый. — Лень рукой пошевелить, написать пару четверостиший?
Ещё поэкспериментировали: с отрывками из прозы, с описанием исторических событий той, современной России. Ничего опять не получилось: то клинопись капитан на листе видел, то иероглифы китайские.
— Ладно, — не сдавался Ник. — С бумагами всё ясно. Попробуем разговорный жанр. Хотите знать точную дату начала будущей войны с Германией?
— Допустим, — согласился Курчавый.
— Так вот, война начнётся на рассвете буль-буль июня буль-буль буль-буль года. Что за фигня такая?
Минут пять ещё Ник булькал — на самые разные темы, самые разные факты из будущего описывая.
Устал, сдался, ещё коньячка дёрнул — с устатку.
А капитан сидит себе напротив, улыбается покровительственно.
Вот же гад, так и дал бы в морду!
— Хорошо, — признал своё поражение Ник. — Как источник информации — я дерьмо полное! Согласен. Но зачем же я тогда вам нужен? Да и этим другим — чем так интересен быть могу? Или опасен?
Ждал, похоже, Курчавый этот вопрос, сразу ответил, не раздумывая:
— Ты своими знаниями и навыками тамошними интересен. Потенциалом, так сказать. Передать другим те знания — не получится, научить других тем навыкам — и подавно. Но сам, лично, всё это использовать на общее благо, ты, безусловно, можешь. Покойному Бочкину засветил ногой по-хитрому? Засветил! Синяк остался самый настоящий, держался целую неделю. Коронки буровые алмазные, по технологиям явно не здешним, сделал? Сделал! Правда, сомневаюсь, что кто-нибудь кроме тебя, сможет работать с ними. Но у тебя лично — получится! Так что золото к нам само идёт в руки! Шучу, конечно.
— Не так всё просто, — возразил Ник. — Допустим, найдём мы золото. Но совсем не факт, что его сейчас использовать удастся. Не понимаете? Ну, нашли, добыли, вывезли на Большую Землю, переплавили в слитки, на пароход погрузили, чтобы за рубеж отправить — неважно для каких целей, а судно возьми и потони. Потому как нельзя на ход истории влиять! А?
— Рассматриваются такие варианты, — согласился капитан. — А если на том корабле твоего золота только половина будет? А если — одна треть только? Просто — десятая часть? Тогда что? Молчишь? Вот то-то! Вариантов тут — не пересчитать. Например, можно это золото, в слитках уже, спрятать где-нибудь, в надёжном месте. Лет так на шестьдесят. Улавливаешь мысль? Кроме того, после завершения этой "золотой эпопеи" и другие поручения для тебя будут. Интересные!
Тут Нику коньяк выпитый ударил в голову, решил он взбрыкнуть, характер свой, то бишь, продемонстрировать:
— А вот если я откажусь с вами сотрудничать? Типа — расстреливайте, мне по фиг, я и так непонятно кто: то ли зомби, то ли клон из будущего!
— Во-первых, — капитан нахмурился. — Кто такие эти «зомби» и этот «клон» — я не знаю, да и знать не хочу. Во-вторых, ты это словечко «типа» тоже постарайся не употреблять, очень режет слух. В-третьих, тот человек знающий сказал, что может тебе посодействовать с ещё одним временным Пробоем. Если заслужишь. Что скажешь теперь?
Задумался Ник. С одной стороны обратно ему совсем не хотелось. Но если здесь поднабраться всякого разного, новыми навыками обрасти, умениями, вообще превратиться в "настоящего мужика", крепкого и тёртого, то и обратно можно. Разобраться с Ахметом, прочими козлами, всем показать, где эти раки долбанные зимуют. Новую жизнь, так сказать, начать с чистого листа, опираясь на полученный здесь опыт. Дочка, опять же, заждалась.
— Ладно, — согласился Ник. — Поработаем, конечно. Тем более что это всё достаточно занятно. Могу идти, Пётр Петрович? Или ещё что-то ко мне имеется?
Улыбнулся капитан широко, что тот кот, литр сметаны умявший.
— Имеется, Николай. Или — Никита? Давай я тебя по-старому Никитой звать буду, чтобы не запутаться? Кстати, где сейчас настоящий Никита Иванов, я не знаю, его сразу в Москву тогда отправили, на следующий день после твоего появления. Так что не спрашивай, всё равно не отвечу. Не знаю, честное слово! Ладно, двигаемся дальше. План у меня есть. Понимаешь, если на тебя идёт охота, то что надо делать? Спрятать тебя надо, пусть и ненадолго! Поэтому предлагаю следующее. Прибываете в Певек, начинаете караван собирать для переброски к Палявааму. На сборы неделя уйдёт, на сам переход — столько же, учитывая переправу. За это время много чего, неприятного в том числе, может случиться. Поэтому мы тебя от этих дел освобождаем и сразу в устье Паляваама перебрасываем, на мотоботе. Там у меня капитаном трудится свой человек, проверенный. Сизого с собой возьмёшь. Эйвэ с караваном и один справится, охрану ему надёжную дадим, два десятка стволов. А вы с Сизым тем временем вдоль реки к старому лагерю переберётесь, осмотритесь, обживётесь, дождётесь остальных. Как тебе план?
— Нормальный план, — пожал плечами Ник. — Только вот впечатление сложилось, что недоговариваете вы чего-то, товарищ капитан. Есть такое дело?
— Есть, — покладисто согласился Курчавый. — Вернее, есть вероятность того, что противник может напасть на караван. Или не может? В глаза мне смотри! Может, конечно же! Поэтому мне спокойней будет, если ты от каравана «отстанешь», в сторонку отойдёшь. — И уже строго, видя, что Ника посетили некие сомнения морального порядка: — Это приказ, сержант! Извольте не возражать!
Напоследок, уже просто так, зная, что основные вопросы решены, поделился ещё одним наблюдением:
— Знаешь, на кого ты, Никита Андреевич, похож? Как две капли воды? Видел я в запасниках Третьяковской галереи один портрет. Называется: "Светлейший князь Меншиков, Александр Данилович". Вот там ты и изображён, постарше только лет на двенадцать и в шикарном парике. Как такое может быть? Не родственник ты светлейшему князю? Интересно, а в Москве знают об этом сходстве? Надо будет полюбопытствовать на досуге…

Уже в полной темноте Ник выбрался от Курчавого, спустился по лестнице вниз, вышел на улицу. Ночевать сегодня предстояло прямо на базе, в одном из дальних бараков.
Закурил, хмуро побрёл вдоль забора. Настроение было муторное какое-то, серое.
Впереди, возле трансформаторной будки, мелькнула неясная светлая тень.
Ник насторожённо остановился.
— Это я, Никита, не бойся, — прошелестел тёплый голос. — Это я — Зина.
Ник подошёл ближе, заглянул за будку.
Девушка стояла, прислонившись спиной к деревянному столбу, на котором висели две тусклые лампочки. Стояла, опустив голову, и разглядывала свои сапоги яловой кожи, начищенные до зеркального блеска. Из-под пилотки выбивалась светлая прядь, трогательная и беззащитная.
— Ты не подумай чего плохого, я не какая-нибудь там, — прошептала Зина.
— Я и не думаю, — пробормотал Ник, не зная, что делать.
Девушка подняла голову и посмотрела на Ника.
Какие же у неё бездонные глаза! Синие и грустные. До чего же грустные, Господи, до чего же!
— Поцелуй меня, Никита. Просто так — поцелуй, — попросила Зина.
Целоваться она совсем не умела, её губы были плотно сжаты и тверды.
Но она искренне старалась.
Когда рука Ника медленно скользнула вниз, девушка задрожала всем телом и упёрлась ему в грудь ладонями.
"Ничего себе! — подумал Ник, ослабляя объятия. — От простого прикосновения так дрожит. А что же будет, если до настоящего дела дойдёт? Заинтриговала, чертовка!"
— Извини, пожалуйста, — смутилась Зина. — Просто не хочу, чтобы у нас с тобой так всё было, в спешке. Мы ведь ещё встретимся, правда? Потом и поговорим обо всём. Меня в Анадырь перебрасывают, я же радистка. Если захочешь, то найдёшь потом. А сейчас поцелуй меня ещё раз и иди…
Ник пошёл дальше. Настроение было — лучше не придумаешь, радостное и солнечное.
Хотелось петь и орать на весь белый свет — о том, что жизнь прекрасна и удивительна…

Глава девятая
На краю Земли

АНТ-4 грузно, шатаясь из стороны в сторону, словно подвыпивший матёрый управдом, пробежал по каменистой площадке, гордо именовавшейся здесь, в Певеке, эпитетом "лётное поле".
Пробежал и остановился.
Ник с трудом распахнул тугую дверцу и обессиленно вывалился наружу.
Нога предательски соскочила с мокрой ступени хлипкой лесенки, и он неуклюже растянулся на земле.
Раздался громкий смех, напоминающий ржание взбесившегося конского табуна.
Это пилот самолёта веселился, достославный Маврикий Слепцов.
— Эк тебя уболтало, брат Никита, — отсмеявшись, посочувствовал Маврикий. — Эй, кончай на колесо блевать! Отойди в сторону, твою мать! Никакого почтения к лётной технике!
— Ты уж извини, Мавр! — прохрипел Ник, вытирая рот носовым платком. — Я же не нарочно. Просто сегодня не полёт был, а прыжки сплошные по ямам воздушным.
— Что да, то да, — покладисто согласился лётчик. — И погода гадкая — давление скачет, и самолёт перегружен железками вашими.
Приземлился второй АНТ-4, так же грузно и неуклюже. В один момент показалось даже, что ещё чуть-чуть, и он завалится набок. Но нет, всего секунд пять на одном колесе катил, потом выправился и бодро запрыгал дальше, по мелким булыжникам.
Маврикий облегчённо вздохнул, стащил с головы лётный шлемофон и небрежно поинтересовался:
— А ты, Никитон, ту рыженькую вспоминаешь? Американку? Соскучился, небось, кобелина настырная?
Хотел Ник послать его в грубой форме, далеко и надолго, да передумал в последний момент.
— Можешь её, если встретишь, себе забрать, — вежливо так ответил. — Мне она нынче не нужна, у меня теперь светленькая имеется.
— Это да, — зацокал языком Маврикий с видом знатока. — Эти светленькие — тихони тихонями с виду, а иногда такое в постели вытворяют, куда там рыжим и чернявым!
Ник вспомнил, как погладил Зинино бедро (чуть-чуть, притом через юбку плотную!), а у девчонки ноги задрожали — слышно было, как чашечки коленные друг о друга стукаются.
Красота, блеск полный!
"Неплохо бы ещё, — размечтался Ник, — чтобы то бедро девственным оказалось…"
— Никита, иди сюда! — позвали громко.
Обернулся: около второго самолёта Эйвэ, уже в военной форме и с опознавательным значком на груди, оживлённо болтал с каким-то моряком.
Забрав из салона самолёта свой вещмешок, Ник подошёл к разговаривающим.
— Это Никита Андреевич Иванов, командир нашей группы, — представил его Эйвэ. — А это — Андрей Шняга, начальник местного морского порта, да и аэродрома, пожалуй, тоже.
— Вдобавок ко всему — капитан славного мотобота «Проныра», — многозначительно добавил морячок, крепко пожимая Никите руку.
"Вот и человек Курчавого нарисовался", — понял Ник.
— Ну, вы до хаты ступайте, — посоветовал Шняга. — Разгрузку мы и сами произведём, людей у меня нынче навалом, — ткнул пальцем в сторону. Там, возле каких-то обгоревших развалин, лениво приплясывали на ветру худенькие солдатики. Человек сорок, не меньше. Синхронно приплясывали, практически, в унисон. Ансамбль песни и пляски Красной Армии такой.
— Я к тебе, Никита Андреевич, утречком раненько забегу, — на прощание прошептал Шняга, подмигивая Нику по очереди обоими глазами.

Рядом с одинокими воротами (одинокими — по причине полного отсутствия собственно забора) стояла потрёпанная ветрами скульптура — чукча в компании с северным оленем. У оленя в наличии был, почему-то, только один корявый рог.
Чуть в стороне от скульптуры обнаружился и настоящий чукча — тоже потрёпанный и непрезентабельный, без оленя, но с картонной коробкой. В коробке весело копошились лобастые щенки.
Увидев подходивших к нему людей, чукча заметно оживился.
— Здрасте, дядьки, чайку бы, а? Отработаю чем или на щенков поменяю: один щенок за одну пачку чая. Может, сговоримся, дядьки? А? Хорошие щенки, злые! Волками вырастут, зуб даю! — Щёлкнул ногтем большого пальца по своему единственному чёрному зубу.
— Обойдёшься, гнида. — Эйвэ невежливо отодвинул просящего в сторону и пояснил: — Спиртного им совсем не продают — строго запрещено. Так они чифирить моду взяли. За пачку чая на всё готовы. Но лучше вовсе ничего им не давать. Логика у них железная: если кто один раз чего дал, значит, и второй раз дать может. Полгода потом будет следом за тобой ходить и канючить слёзно. А если за щенка пачку чая дашь — совсем замучит. Будет каждый день щенков приносить. Говоришь ему, не надо, мол, больше щенков. А он, морда тупая, думает, что этого конкретного не надо, — мозги у него так устроены. Назавтра другого обязательно притащит! Послезавтра — третьего. И так — до бесконечности. Так что учти на будущее.
Певек этот даже посёлком нельзя было назвать. Так, второстепенный опорный пункт или стойбище неорганизованное, что вернее.
Три сборно-щитовых домика американских, с пяток халуп, сколоченных из фанерных ящиков, два десятка землянок, вырытых в склоне пологой сопки, да множество чукотских яранг, разбросанных в беспорядке по всей округе.
Одни яранги — большие, куполообразные, крытые старой парусиной; другие — маленькие, с крышей из моржовых шкур и кусков тюленьей кожи.
— Вот это — Чаунская бухта, или губа, тут уж как кому больше нравится, — с видом музейного гида вещал Эйвэ, размахивая руками. — Видишь, вон там тянется гряда сопок? Самая высокая из них называется Пээкиней. От этого названия и Певек получился, после трансформации уродливой. Легенда здесь ходит, что в очень давние времена на склонах этой сопки шла ожесточенная война чукчей с коряками, или юкагирами там, к примеру. Горы трупов образовались. А хоронить негде — вечная мерзлота кругом. Отсюда и название Пээкиней — "дурно пахнущая гора". К югу, за теми сопками, и зоны начинаются, штук пять, новые совсем. Что характерно, только два побега здесь случилось. Этот Сомов, с которым вы в Магадане беседовали, да неделю назад девчонка одна в бега подалась. Наверно, песцы уже и все косточки её обглодать успели…
Землянка обычной оказалась: вонючей, тесной, прокуренной до самого основания. Прибрались, примус раскочегарили, макарон наварили. Тут и Сизый пожаловал — прилетел на третьем самолёте, с часовым опозданием.
— Привет, бродяги! — заорал прямо с порога. — Ну и дыра, мать моржовую по-всякому! Много гиблых мест мне доводилось видеть, но эта — прямо конфетка из слоновьего дерьма, протухшего причём!
После ужина занялись сборами.
— Главное — ничего важного не забыть, — поучал Эйвэ, в заранее подготовленном списке галочки проставляя. — Недели две вам там одним жить, не меньше, поэтому и собираться надо тщательно. Вот я вам ещё документы положу, в геологические планшеты. Это те, которые вы в Магадане не удосужились изучить. По причине пьянства бессовестного. Не все, конечно, только малую часть. Остальные потом с караваном привезу. Прочли, что не интересное — на растопку печки пустили. Понятно?
— А почему — "с караваном"? — спросил Ник. — Непривычное какое-то слово, южное. И капитан Курчавый в Магадане всё про «караван» твердил, теперь вот ты. Проще слова не подобрать? "Полевой отряд", например, чем плохо?
— Раньше товарищ Панфильев всеми делами в Певеке заправлял, — невозмутимо пояснил Эйвэ. — Он в двадцатые годы с басмачами на юге воевал, в пустынях. Оттуда и словечко это привёз. Как увидит двух оленей, идущих по тропе, так сразу — «караван». Привыкли все, прижилось понятие. Да, ещё: судно вплотную к берегу подойти не сможет, придётся с борта в воду прыгать. Поэтому пистолеты в брезент заверните, в несколько слоёв, и спрячьте в рюкзаки, чтобы точно не намочить.
Два тяжеленных рюкзака получилось, всякой всячиной набитых: жратва разная, спальники, кружки-ложки, фляги со спиртом, носки шерстяные. Плюс — эти планшеты с бумагами.
— Избушка стоит в паре километров от сгоревшей буровой, прямо на берегу Паляваама, — продолжил излагать информацию Эйвэ. — Крепкая ещё избушка, сделанная из морского плавняка. Его на побережье много бывает, течения морские приносят. По весне на Большой Земле лес подмывает на берегах больших рек. Деревья падают в воду. Этот лес реки выносят в океан, на волю морских течений. С Лены, с Колымы, с американских речек сюда брёвна приплывают. Печка в избе, правда, дымит сильно, с сухими дровами плохо. Ничего, перебедуете как-нибудь. А Паляваам река рыбная, хариус ловится, кета иногда попадается, голец. Снастями можно будет разжиться у отца Порфирия.
— У отца — это в смысле у попа? — уточнил грубый Лёха.
— Можно и так сказать, у попа. Недалеко от Чаунской бухты, на перевале, стоит старинная церковь. Много лет была заброшенной. Года три назад там появился молодой священник. Откуда взялся? Говорят, что ваш, ленинградский. Церковь — а может, скит, я в этом ничего не понимаю — подновил, землянку себе вырыл: пещера просто получилась, завёл парники. Молодой ещё совсем, а глаза грустные. Не иначе от любви несчастной в священники подался да и уехал на край света, несознательный элемент! По-хорошему, его давно уже надо было на зону отправить — порядка ради, да у Шняги всё руки не доходят. Скорее всего — отговорками занимается, покрывает этого служителя культа. Надо будет по инстанции доложить, пусть разберутся. И с попом, и со Шнягой…

По утру в дверь землянки тихонько поскреблись.
Ещё через минуту бодрый голос громко проорал:
— Эй, вставайте, сони! Отчаливать пора!
"Видимо, у Шняги очень своеобразное представление о конспирации", — решил Ник.
Встали потихоньку, умылись по очереди из ржавой бочки.
— Потеплей одевайтесь, — посоветовал начальник порта. — Похолодало нонче. К полудню и ветер образуется. Поторапливаться надо, а то прямо в штормягу угодим.
— А пожрать? — заупрямился Сизый. — В смысле — позавтракать, культурно выражаясь?
Но Шняга на пререкания и споры решил времени не тратить, подхватил один из рюкзаков да засеменил куда-то бодрой походкой.
Ник взвалил себе на плечи, с помощью Эйвэ, второй рюкзачище, припустил следом, пыхтя и матерясь сквозь зубы. Карабины возле землянки оставил, пусть Сизый тоже поработает, не барин.
— Товарищ Эйвэ, ты только ничего не забудь! Тщательно караван комплектуй! И вот ещё, напоследок: мыла килограмм сто раздобудь, а лучше — все двести! — обернувшись, отдал Ник последние указания.
Эстонец пилотку с головы снял, успокаивающе помахал ею в ответ.
Лёха догнал их только возле причала, гремя карабинами и вкусно хрустя чем-то на ходу. В чём в чём, а в умении пожрать — всегда и много — ему равных не было.
У причала качалось на мелких волнах очень странное судёнышко: длиной метров десять, шириной — не намного меньше. Была, правда, и палуба, и рулевая рубка, но ощущалось в облике судна нечто игрушечное. На зелёном борту «игрушки» кривыми белыми буквами было начертано: «Задира», чуть ниже и помельче: "Флагман Чукотского Флота".
Очевидно, Шняга себя ещё мнил и местным королём юмора.
— Чего это оно у тебя такое, м-м, овальное? — поинтересовался Ник.
— Не «оно», а «он», мотобот значит, — беззлобно ответил капитан «Проныры». — А что такой широкий, так это конструкция такая специальная. Тут у нас ветер сильный часто дует, «южак» по-нашему. Волны поднимаются — страшенные, всё подряд переворачивают, кроме «Проныры». Он у меня устойчивый, отсюда и название такое. Сегодня, правда, — скорчил озабоченную гримасу, — без груза идём, вот разве что ваши рюкзаки, поэтому и посадка высокая. Ежели всерьёз задует, тоже запросто перевернуться можем. Вот я и говорю: торопиться надо!
Пожилой матрос в замасленной фуфайке перебросил с борта «Проныры» сходни, завозился, дёргая их туда-сюда, стараясь попасть направляющими брусьями в специальные пазы на причальном молу.
На востоке, цепляя линию горизонта, висело бледно-жёлтое солнце.
— Это оно заходит или восходит уже? — спросил Сизый.
— А вы, чудики береговые, присмотритесь повнимательнее, — посоветовал Шняга. — Весьма любопытное действо, доложу я вам!
Солнце двинулось вниз, осталась видна только крохотная долька, замерло и начало восходить.
— Вот тебе восход и рассвет — в одном флаконе! — удивился Ник. — Такого в Питере, то есть в Ленинграде, — быстро поправился на всякий случай, — и не увидишь никогда!
"Проныра", бодро тарахтя мотором, неспешно двигался на юго-запад.
Шняга весело покручивал штурвал — туда-сюда, без остановки травил анекдоты, байки, разные местные притчи и легенды. Ник стоял с ним рядом, вглядываясь в сопки южного берега. Сизый спустился в трюм — дуться с пожилым матросом-мотористом в буру.
— Весёлый ты человек, капитан, — подытожил через полчаса Ник.
— Это точно, — согласился Шняга. — Моряки, они и вовсе никогда не грустят!
— Послушай, — Ник решил перевести разговор в деловое русло. — А вот этот священник Порфирий, он что за человек? Зачем нам с ним вообще общаться?
Шняга передёрнул плечами:
— Мимо его скита вам всё равно никак не пройти. Устье Паляваама — оно болотистое очень. Километрах в трёх западнее пристанем, дальше в сопки пойдёте, наверх — к перевалу. А на перевале как раз отец Порфирий и обитает, так что всё равно повстречаетесь. Что за человек? Да обычный человек. Печальный только очень. Видимо, битый жизнью многократно, всерьёз. А так ничего, работящий. На реке рыбку ловит, в тундре песца промышляет немного. У нас с ним коммерция небольшая образовалась, неофициальная, — покосился на Ника. — Ты хоть и из органов, но сразу видно, что с правильными понятиями в голове. Думаю, что не вломишь. Меняемся мы с отцом Порфирием ценностями материальными. Он мне — рыбу и песцовые шкурки, я ему консервы привожу, муку, мебелишку разную списанную, по осени стекла ещё завёз — так, бой сплошной, осколки разные. Так он нынче три теплицы выстроил, огурцы хочет выращивать, помидоры всякие. Работящий очень, я же говорю. А что до коммерции той, так в России все подворовывают понемногу, кто такую возможность имеет, понятное дело. С давних времён так повелось. Не нами придумано, не нам и отменять.
— У матросов — нет баблосов! — прокомментировал Ник.
Шняга шутки не оценил, посмотрел с подозрением и непониманием, явно ожидая подвоха.
— Не жадный этот Порфирий, снастями рыбацкими с нами поделится? — спросил Ник.
— Поделится! Он мужик мировой! Вот тут я ему подарочек везу, — Шняга снял одну руку с рулевого колеса, из нагрудного кармана ловко достал небольшую жестяную коробочку, помахал ей перед носом Ника, спрятал обратно. — Что в ней? Извини, не могу сказать, там содержимое — не совсем поповское, грешное слегка. Зачем же мне батюшку позорить? Захочет, потом сам расскажет.
"Интересно, — подумал Ник. — Коробка-то маленькая совсем. Что в ней такого греховного можно спрятать? Разве что кокаин какой, что мало вероятно. Откуда на краю земли кокаину взяться?"
Неожиданно справа по борту из воды показался белый бок какого-то крупного животного. Вот ещё кто-то большой и светлый перекатился в волнах прямо по курсу "Проныры".
— Это ерунда, — успокоил Шняга. — Просто белухи. Играют немного.
Они, может, и играли, но уж больно здоровы — в длину были с «Проныру», или что-то около того. Так доиграться можно и до чего нехорошего.
Чтобы как-то скрыть волнение, Ник поинтересовался, вяло так:
— Эти белухи, они из каких будут? Ну, киты там? Может — касатки?
— Откуда ж мне знать, — смутился Шняга. — Белухи и белухи. А что, тебе это очень важно?
Ещё часов пять шли навстречу волнам и ветру. Белухи всё это время плыли рядом, время от времени демонстрируя свои блестящие бока. Так вдвоём со Шнягой в рулевой будке и простояли, только один раз Сизый из трюма поднялся. Браво пописал в морскую воду с кормы, кулаком белухам погрозил и вернулся к своим карточным забавам.
Приблизился южный берег, вот он и рядом совсем, в полукилометре. На ближайших сопках уже отдельные крупные валуны можно разглядеть.
— Смотри туда, видишь? — Шняга показал рукой. — Это и есть ваш перевал. Вон и церквушка, а вот и солнышко от стёкол теплиц отражается.
Действительно, солнечные блики заскакали вокруг, Ник зажмурился даже, секунд десять промаргивался.
Посмотрел на лысые пологие сопки, что располагались левее перевала, а из-за них тучи знатные фронтом единым поднимаются: по краям сиреневые, потом фиолетовые уже, а в центре — чёрная тучка, небольшая, но такая плотная из себя, устрашающая.
— Сейчас настоящий спектакль и начнётся, полный кошмар в смысле, — объяснил Шняга. — Это он приближается, «южак». Минут через десять задует. А нам на него уже и наплевать, за это время мы ещё ближе к берегу подойдём, спрячемся за сопками. Так что, считай, повезло нам сегодня, успели!
Сглазил, пень ясный, как Сизый любил выражаться. Кто за язык тянул? Что за манера такая — вякать громко, по поводу и без?
Прямо перед носом «Проныры» высоко выпрыгнула очередная белуха, ушла под корму. Пара секунд, и мотобот вздрогнул от удара, корма даже на полметра подпрыгнула над волнами.
"Проныру" развернуло бортом к волне, двигатель надсадно взвыл, словно кабан-секач, получивший пулю в сердце, и замолк.
— Вот и всё, — на удивление спокойно объявил Шняга, крутя во все стороны бесполезный уже штурвал. — В гости к бедному котёнку пожаловал пушистый песец. Зови, Никита, картёжников из трюма, быстренько.
Звать никого не пришлось. Сизый и моторист уже вылезали из люка на палубу, да и как иначе: удар-то явно почувствовали, забеспокоились.
— Что-то случилось? — проявил любопытство Лёха.
Моторист, кажется, всё сразу понял, заматерился тоскливо, обреченно.
Шняга был краток и деловит:
— У нас руль с винтом сломаны, сейчас купаться будем. Все сняли ватники, сапоги! Быстро, быстро! Круги спасательные взяли, одели! — Сорвал со стенки рубки один круг — бросил Нику, сорвал второй — передал Сизому. — Как только дам команду — прыгайте за борт и плывите к берегу что есть сил! Бог даст — спасётесь…
Через минуту ударил «южак». Сразу, без предупреждения. Только что слабый ветерок равномерно дул, а теперь — ураган натуральный пульсирует. Удар, удар, ещё один!
"Проныра" завалился на левый борт.
— Все за борт! Прыгайте! — заорал Шняга.
Ник, преодолевая силу ветра, с трудом добрался до борта, перевесился, оттолкнулся от досок палубы.
Вода обожгла. Холодом обожгла, понятное дело. Вынырнул, волна ударила прямо в лицо. Нос забило под завязку, Ник закашлялся. Вот уже и рот полон воды, нечем дышать. Совсем нечем…

Сильные удары по спине. Больно даже! Кто это там забавляется?
— Никита! Никита! Дыши, дыши давай, сучий потрох! — надрывался знакомый голос.
Ну, конечно же, Лёха Сизый, собственной персоной. И чего так по спине молотить, за что, собственно? А вот дышать надо, тут Лёха прав.
Ник почувствовал, как через весь его организм прошла судорога, за ней другая, третья. Изо рта полилась вода, много воды, литры, десятки литров…
Ник открыл глаза, увидел прямо перед собственным носом зелёную воду, белую пену, какие-то доски — борт лодки, похоже.
"Ага, — сообразил. — Это я поперёк лодочного борта лежу, а Лёха мне по спине колотит, чтобы вода из лёгких выливалась. Следовательно, я ещё жив пока!"
Рукой похлопал по борту, подавая Сизому весточку о своём счастливом оживлении.
Сильные руки перевернули Ника, под головой оказалось что-то мягкое, приятно пахнущее махоркой. Что это в бок так больно упирается? А, это же планшет с документами дурацкими. Ватник сбросил, а планшет обратно нацепил, прежде чем круг спасательный надеть. Зачем вот только? Видимо — в горячке, от волнения. А где значок опознавательный? Пошарил рукой по груди — всё в порядке, на месте.
— Смотри-ка, ожил! — удивился незнакомый бас. — Знать, судьба его такая. Возблагодарим тя, Господи, за благие дела твои праведные!
Прямо перед Ником, усердно работая вёслами, сидел бородатый мужик, голый по пояс. На солидном брюхе подпрыгивал в такт вёсельным взмахам не менее солидный золотой крест.
— Я — отец Порфирий, — сообщил бородатый, легко перекрикивая вой ветра. — Решил вот встретить вас. Смотрю, "Проныра"-то перевернулся. Думаю, спасать людей надо, с Божьей помощью. Вот вас двоих и вытащил. Сейчас до берега уже догребём, метров двадцать всего и осталось.
— А остальные? — с надеждой спросил Ник, чувствуя, как его колотит от холода.
— Тут такое дело… — откуда-то сбоку ответил Лёха. — На том мотоботе кругов спасательных всего два и было. Так что сам понимаешь…

Причалили. Отец Порфирий Ника на руках из лодки вынес, закутав в бушлат, что у Ника под головой лежал. Сизый сам на берег выбрался, но шатало его из стороны в сторону — будьте нате.
Первым делом костёр жаркий развели из плавняка, собранного вдоль берега.
Часа три отогревались, сушились, спиртом растирались, рачительным священником с собой прихваченным. Ну, и внутрь, конечно, приняли по чуть-чуть, за упокой душ утонувших. Отец Порфирий тоже не преминул, глотнул пару раз из фляги.
Плохи дела, без одежды остались, без припасов. Карабины успешно потонули, пистолеты. А всё Эйвэ со своей эстонской предусмотрительностью: "Да, ещё: судно вплотную к берегу подойти не сможет, придётся с борта в воду прыгать. Поэтому пистолеты в брезент заверните, в несколько слоёв, и спрячьте в рюкзаки, чтобы точно не намочить". Советчик хренов! Из-за него вовсе остались без оружия: и без сухого, и без намокшего!
Пообедали, чем Бог послал, да и двинули на перевал. Ник слаб ещё был, поэтому шёл, опираясь на плечи товарищей. Ветер неожиданно стих, припекало солнце. Тропа шла всё вверх, вверх. Босые ноги до крови стёрлись о каменное крошево. Было нестерпимо жарко, вокруг жужжали сотни слепней, время от времени жаля во все открытые места.
Перед глазами у Ника плавали цветные круги, в горле першило.
— Ничего, — время от времени подбадривал Порфирий. — До перевала уже метров сто осталось. Ништяк!
Он выдавал эту фразу через каждые десять минут, не меняя цифры "сто".
Забрались-таки на перевал — поздним вечером уже, хотя солнце ещё высоко висело над горизонтом. Отдышался Ник, огляделся вокруг. Красиво, ничего не скажешь! Внизу, как на ладони — широкая долина Паляваама. Река текла десятками отдельных потоков. Потоки эти причудливо пересекались, то сливаясь в несколько широких, то опять разделяясь на десятки узких. Были видны многочисленные острова, старицы, пороги, водопады.
Посмотрев в другую сторону, Ник обнаружил метрах в двадцати от себя массивную деревянную дверь — прямо в склоне ближайшей сопки. Из-за сопки торчал чёрный деревянный крест церкви. Около входа в землянку обнаружились и три большие теплицы.
Дальше осматриваться сил не было.
Следом за священником Ник вошёл в землянку, на ощупь нашёл некое подобие нар, улёгся на них, не раздеваясь, и через секунду провалился в блаженное забытьё сна…

Проснулся он от холода. Дверь была широко распахнута, снаружи в землянку проникал скупой свет, что давало возможность слегка оглядеться.
Просторное помещение площадью метров сто квадратных, потолки высокие, в два человеческих роста. Да, отец Порфирий трудяга знатный, это ж надо — так развернуться!
Выяснилось, что Ник вчера прямо на обеденном столе завалился спать, подложив алюминиевую миску под голову. Неудобно, конечно, да уж очень устал вчера — до полной потери сил, опять же — темно было.
Вон и нары просторные с подушками настоящими, одеялами верблюжьими.
По стенкам расположились стеллажи с мешками и ящиками — припасы, значит, многочисленные книжные полки, плотненько так забитые.
Ощущался лёгкий сквознячок, видимо, и вентиляционный ход на поверхность имелся в наличии.
Солидно тут отец Порфирий обстраивался, на века.
В правой руке Ник обнаружил сложенный вчетверо лист бумаги, развернул, прочёл.
Ага, наставления от батюшки!
"Отрок! За ближним парником стоит бочка с тёплой водой. Хорошая вода, смело умывайся. У входа на табурете полотенце найдёшь, носки чистые, штопаные правда, портянки. Там же — йод, зелёнка, марля, бинт. Как ноги помоешь — обработай тщательно, чтобы ссадины не загноились! Под табуретом — сапоги кирзовые. Старенькие, протекают немного. Но нет других, ты уж извини! Нас с Божьим человеком Алексеем найдёшь за скитом, по южной стороне. Отец Порфирий".
Батюшка-то — педант! Трудолюбивый педант такой.
После вчерашних приключений ломило нещадно во всех местах, похрустывало в суставах, ныли ссадины на ногах. Ник опустил ноги на каменный пол землянки. Израненные ступни ощутили приятное тепло.
"Да у него и полы с подогревом! — удивился Ник. — Ну, батя, куркуль натуральный!"
Прошёл к выходу, осторожно влез в сапоги, оказавшиеся ему велики — размеров на пять, подхватил на руки табурет со всем тем, что на нём размещалось, и побрёл к парнику.
Бочку нашёл, табурет рядом с ней поставил, потрогал — тёплая. Камень пощупал, на котором стояла бочка, — тоже тёплый, почти горячий. Вот оно как, тепло прямо из земли прёт! Хорошо это, с одной стороны. А с другой — вдруг как вулкан какой рванёт наружу?
Расположился со всеми удобствами, искупался, ноги обработал, перевязал, где надо.
А что, полегчало, бодрость в организм вернулась!
Отца Порфирия обнаружил на солнечной полянке, прямо за церквушкой.
На поляне стоял хлипкий столик, скамья, на скамье сидел батюшка, опять же голый по пояс, босой, в одних холщовых портах.
Столик был завален разнообразным инструментом: пила, рубанок, напильники, гвозди. Отдельно, на краю стола, размещались рыбацкие снасти: бобины со шнурами, грузила, крючки, мушки.
— Здравствуйте, отец Порфирий! — поздоровался Ник. — Спасибо вам за всё! Извините, вчера не успел поблагодарить, очень уж устал. Ещё вот — прямо у вас на столе уснул, простите покорно!
— Пустое, — отмахнулся батюшка. — И говори со мной нормальным языком, как с обычным человеком! Лады? Ну, тогда давай поздороваемся, как у русских людей принято!
Встал, протянул толстенную ручищу. Рукопожатие у батюшки крепким оказалось, у Ника даже ладонь свело.
На кисти священника было вытатуировано: «Олежка», а ещё чуть повыше: "Балтийский Флот" и якорёк синий, крошечный.
"Теперь понятно, почему Шняга с тобой дружил, — смекнул Ник. — Моряк моряку — друг, товарищ и брат на все времена!"
Батюшка опустился обратно на скамью и принялся усердно обрабатывать наждачной бумагой деревянный катамаран: полметра в длину, сантиметров тридцать в ширину, с двумя поперечными планками.
— Знаешь, что это? — спросил небрежно.
— А то, — так же небрежно ответил Ник. — Обычный «кораблик», снасть для ловли рыбы. Вот к этой скобке шнур толстый привязывается, метров семьдесят, к шнуру в трёх метрах от «кораблика» поводков штук шесть-семь, в полутора метрах друг от друга. Правильно?
— Верно, — кивнул головой отец Порфирий. — Вот тебе «кораблик». Для вас и делал. Шнуры разные забирай, тут вам хватит. Вот мушек у меня мало совсем, пять штук только осталось. Так что ещё с десяток наделай на всякий случай, вот — коробочка с крючками.
Ник взял со стола одну из мушек, спросил, разглядывая на свет:
— Из чего вы их таких, батюшка, делаете? Что это — красной ниткой перетянуто?
— Основное — это оленья шерсть. А вот это человеческий волос, лучше всего интимный женский, понимаешь, о чём это я? — весело подмигнул отец Порфирий.
— Интимный женский? — искренне удивился Ник. — Здесь и его достать можно?
— Здесь нет, — сразу погрустнел батюшка. — Мне его Шняга доставлял, он мастаком по этой части был. Вот и вчера должен был подвезти. Я уже для него и шкурок песцовых приготовил с десяток, три чернобурки. Да вот оно как получилось…
Помолчали скорбно с минуту.
Чтобы как-то сгладить неловкость момента, Ник поинтересовался:
— А Лёха у нас где?
— Лёха? — переспросил Порфирий. — Ты это про Алексея? Вон в той стороне — видишь дымок? Это он оленину коптит. У меня полтуши было в заначке, на леднике. Под вашей избушкой тоже ледник имеется, только маленький очень, с десяток хариусов всего и влезет. Потому и коптит. Ничего, управится до вечера.
Посидели ещё на солнышке с часик, болтая о том, о сём.
Рассказал батюшка Нику о тепле, идущем из земли, о том, чем теплица от парника отличается.
— Теплица, отрок, она только от солнца греется, а у меня под каждым парником по полтонны оленячьего навоза зарыто. Преет тот навоз, «парит», дополнительное тепло получается. Понимаешь? Я так думаю, что у меня здесь не то что помидоры, дыни самаркандские вызревать будут!
Спросил Ник священника и о причинах, по которым тот здесь поселился в полном одиночестве.
— Гордыня всему виной, — коротко ответил отец Порфирий. — Гордыня и ревность глупая, беспричинная. Но это я только недавно понял, поздно уже переигрывать что-либо…

Прощались на следующее утро.
— Вот, всё, что могу, отроки, не обессудьте, — сказал на прощанье батюшка. — Оленина, полпудика муки, соль, картошки пару килограмм, крупа пшеничная. Из одежды — сапоги, два бушлата старых. Ещё вот спичек два коробка, махры кисет. Из оружия только две гранаты предложить могу, отобрал как-то у чукотского шалопая местного, вернее — шалопайки. Ещё микстуры в горошках возьмите, от температуры. Просроченная она, правда, уже лет десять как, да ничего — работает ещё. Ну, и в завершение — фляжка спирта, как полагается. На этом — амба. Ступайте себе с Богом! Да, сторожитесь постоянно: с месяц назад со стороны той избушки выстрелы были слышны. Целое утро стреляли безостановочно. Выстрелов двести насчитал, почитай…

— Странно это, — поделился Ник своими сомнениями с Сизым, когда отошли от священника метров на тридцать. — Считалось, что для нас здесь — самое безопасное место. Сожгли «пятнистые» осенью буровую да и ушли. Нынче им тут делать совершенно нечего. Но тогда кто месяц назад на реке устраивал стрельбы? Ничего не понимаю!
— Да, запросто может случиться, что прямо к чёрту в зубы прёмся, — согласился Лёха. — На тризну беспощадную, кровавую…

Глава десятая
Река Паляваам

Вышли очень рано, по холодку, помня о вчерашней жаре и злобных слепнях. Ник часто оборачивался и махал отцу Порфирию рукой. Действительно, мировой мужик! Прав был безвременно утонувший Шняга.
Бодро шагалось. Саднили, правда, вчерашние потёртости и порезы на ногах, кашель простудный время от времени пробивал. Но, в целом, эти мелочи не печалили вовсе. Потому как вниз спускаться — это вам не вверх карабкаться! Огромная разница мироощущения — с колокольни философской рассуждать если.
"Это я Банкина наслушался, философа доморощенного, — решил про себя Ник. — Вот и лезет в голову чушь всякая. Где-то сейчас Гешка, Вырвиглаз? Добрались уже до своей речки Белой или до сих пор в Анадыре штаны успешно просиживают?"
Неожиданно начался мелкий противный дождик. Над долиной Паляваама ещё светило солнце, а со стороны перевала дружно наползали скучные серые тучи.
Пришлось ускориться. Сперва просто быстрей шли, потом уже побежали, опять на шаг перешли, снова побежали…
— Наддай! — командовал Лёха, хотя и считался подчинённым по штатному расписанию. — Шевели помидорами, подельник! Промокнем ведь на хрен!
Ник и шевелил, по мере сил.
Когда силы закончились — устроили привал, отдышались.
Нашлась минутка и пейзажем чукотским полюбоваться. Нежно-зелёная тундра, серебряные полосы Паляваама, за ними — овальное озеро сиреневого цвета, ещё дальше — покатые сопки: под солнечными лучами, пробивающимися сквозь тучи, лазоревые, с фиолетовой паволокой…
А это что такое? Вдоль берега реки, на пределе видимости, неторопливо передвигались два крошечных всадника.
Сизый долго всматривался вдаль, заслоняясь ладонью от солнца.
— Да это просто чукчи, — успокоил. — Чешут куда-то, по своим делам чукчанским. Как говорится: "Мне нужна сегодня передышка. Надоело — пьяною быть в хлам. И брела куда-то вдаль мартышка. По своим, мартышечьим делам". Их тут много. Даже поговорка такая есть: "На сто вёрст — ни души, чукчей не считая". Странно только, что эти верхом на оленях едут. Обычно они и зимой и летом на упряжках передвигаются, на нартах в смысле. Снега летом нет? Ну и что? У чукчей специальные летние нарты имеются, лёгкие — одной рукой поднять можно. Запросто по летней тундре бегут, по травянистой только, пень ясный, не по каменистым нагорьям. И оленей в них впрягают, и собак используют. Вообще-то я к ним, к чукчам то есть, нормально отношусь, без отвращения. Иногда и нормальные среди них попадаются, с правильными понятиями. Вот только бабы у них страшные…
Дальше уже пошли без привалов. Часов через шесть вышли к неказистому строению на берегу Паляваама, ветерок принёс неприятный запах.
Чем ближе к избушке, тем сильней становилась вонь, гнилью настоящей ударило в носы, заставило отворачиваться и безостановочно чихать.
Подошли вплотную. Вокруг избушки, в радиусе пятидесяти метров, земля была покрыта останками битой птицы — уток, гусей, лебедей.
Видимо, по весне, во время прилёта в эти края птичьих стай, какие-то ухари веселились тут от души. Столько птицы набили, что даже зверьё местное, вечно голодное, всё съесть не смогло. Но растащили медведи, песцы и лемминги птичьи части по округе знатно — кругом валялись крылья, головы, лапы.
— Что же за уроды тут колобродили? — пряча нос в рукав бушлата, пробубнил Сизый. — Так только большущие начальники гадить могут. Откуда им, начальникам этим, в такой глухомани сказочной взяться? Неоткуда! Тогда — кто?
Хороший вопрос. И Ник, и Сизый знали на него ответ, но озвучивать эти знания ужасно не хотелось. Да и толку в том было мало. И так всё ясно: где-то рядом «пятнистые» шляются, вооружённые до зубов, а у них на двоих — две гранаты всего да нож старенький.
Гранаты, кстати, сразу поделили, что и нетрудно было совсем.
Ник свою гранату разместил в правый брючный карман, а запал от неё — в левый, соответственно.
Дождик продолжал размеренно моросить. Пришлось про эмоции забыть и делом заняться. Часа четыре потратили на приведение территории в относительный порядок, благо в сенях избы лопата нашлась. Выкопали в отдалении несколько ям неглубоких, захоронили в них останки бедных птичек, ямы камнями тщательно забросали.
Потом, уже ближе к вечеру, прибрались в избушке, даже пол подмели — самодельным веником из веток карликовой берёзы. Найденную в избе посуду продраили с речным песочком.
Хорошо ещё, что невеликий запас дров в избушке имелся, раскочегарили крохотную печурку, сложенную из дикого камня.
Первые два часа печка нещадно дымила, пришлось дверь держать открытой, потом камни нагрелись, дым пошёл в правильном направлении — по дымоходу. Внутри избушки стало тепло и где-то даже уютно. Разделись, развесили на верёвках мокрую одежду на просушку, рядом с камнями печки пристроили сапоги. На сапоги — носки и портянки. Тот ещё аромат получился, незабываемый.
На аппетит это, впрочем, никак не повлияло.
Ник на старенькой сковороде напёк целую гору серых блинов — мука ржаной оказалась. Но вкусные получились блины, а цветом и пренебречь можно, не баре.
Сизый же, в честь прибытия на место, приготовил в помятом ведре королевскую трапезу — кулёш рыбацкий, долгоиграющий.
— Кулёш рыбацкий, он следующим образом готовится, — соловьём заливался Лёха, активно помешивая варево деревянной ложкой со сломанным черенком. — Берётся ведро или казан большой — чем больше, тем лучше. В этой посудине варится каша-размазня, жидкая очень. Ну, как сопли во время карцерной простуды. Каши много быть должно, чтобы суток на пять хватило. Жалко на рыбалке время тратить на всякую ерунду. Вместе с крупой в ведро бросаются куски жирнющей свинины. Свинины у нас нет, даже постной. Ерунда, перебедуем! Копчёной оленины нашинкуем, по самое не балуйся! Ещё полагается за пять минут до готовности колбасы разной накрошить. Но чего нет — того нет! Пренебрежём, не впервой! В раскладе козырном — классная вещь должна получиться, вкусная и удобная. Удобная — в смысле на всю рыбалку хватает. Завтра разогреем, дадим прокипеть, ещё оленины настругаем, если хариуса наловим, то и его родимого — туда! Наваристо будет, вкусно! После жидкой тюремной баланды такой кулёш — самый цимус и есть! Марципан прямо! Послезавтра то же самое: добавляем в ведро чего Бог послал или чего слямзить удалось, не важно совсем. Остатки, дней через пять, самые вкусные получатся!
Засомневался Ник в правильности этого кулинарного подхода, но промолчал.
В конце концов, кулёш этот всегда можно отписать в пользу Сизого, он только обрадуется. А себе и ушицы можно сварить, оленина с блинами — тоже неплохо.
Сходил к ближайшей сопке, нарвал листьев брусники, морошки. Жестяную банку из-под консервов нашёл, литра на два. Похоже, импортная посудина — из-под абрикосового компота, что совсем и не странно. Помыл банку тщательно, воды в ней вскипятил, собранные листья в кипяток бросил, вот и чай таёжный, вернее тундровый, получился. На десерт, так сказать.
После плотного ужина подбросили дровишек в печку, спать завалились.

Хорошо спалось, никто не мешал. Поздно проснулись, солнце уже высоко стояло в голубом безоблачном небе, ушли куда-то вчерашние неприветливые тучи.
Позавтракали холодным кулёшом, чай вчерашний тоже разогревать не стали — нужно было дрова экономить.
Потом и на рыбалку собрались, настроили «кораблик» совместными усилиями.
— Надо бы ещё мушек наделать, запасных, на всякий случай, — предложил Сизый. — Вдруг тутошние хариусы — звери страшные, с кабана размером?
Ник достал из своего вещмешка коробочку с крючками, моток красных ниток, кусок оленьей шкуры. Ножом нарезал оленьих ворсинок, аккуратно сложил кучкой на фанерной дощечке, обернулся к Сизому:
— Давай, Лёха, интимных волосиков своих добавь немного! Да не жадничай ты, для пользы дела надо! — И передал тому нож.
Сизый остроту ножа на ногте большого пальца попробовал, ремень армейский на своих штанах расстегнул нерешительно, посмотрел на Ника с явной паникой во взгляде:
— Командир, а как чихну в момент неподходящий? Дрогнет ещё рука, чего полезного отрежу? А? Давай я лучше — с груди, а? И ты своих добавишь, для полноты картины?
На том и порешили. Лёха к оленьим волоскам своих седых добавил, Ник — своих, рыжеватых.
Славные мушки получились, пёстрые, симпатичные.
— Сам бы таких ел, — заявил Сизый радостно, облегчённо вздыхая. — Если бы рыбой был. Красавицы, в натуре!
Надели сапоги, бушлаты на плечи набросили, спустились к реке.
Над Паляваамом клубился цветной туман. Местами розовый, местами лимонный.
Отойдя по берегу метров сто от избушки, Ник запустил «кораблик» в свободное от тумана окошко. Катамаран элегантно зарылся в волны, через минуту устойчиво встал на струе, упруго натянулся шнур, мушки весело заскакали по воде.
— Теперь ждать надо, — вздохнул Лёха. — Может, закурим?
Ник расстегнул свой планшет, достал кисет с махоркой, из общей массы ещё не совсем просохших бумаг отделил верхний лист — для козьих ножек, приготовился порвать его на две половинки.
— Подожди-ка, не суетись, — вмешался Сизый. — Нам что Эйвэ говорил? Сперва прочесть, а уж потом — по надобности использовать! Так что читай! Успеем ещё накуриться этим самосадом батюшкиным. Не табак, а прямо горлодёр какой-то беспощадный! А спешка, она хороша, только когда с зоны сдёргиваешь. Или с не целованной барышней когда, зная, что "чёрный воронок" уже под окнами дожидается.
Разгладил Ник тщательно бумажный лист на колене, осмотрел с двух сторон.
Текст чернилами был написан, смыло практически всё, только на одной стороне «шапка» сверху осталась, да на другой, прямо посередине, несколько фраз читались.
— Итак, вниманию любопытствующих: "Протокол допроса Никандрова С. С., з/к 8412, лагерь Сусуман 2/1, бежавшего 12.07.37. Задержан на побережье залива Шелихова, возле деревни Пеньё, 26.10.37". Здесь всё. — Ник перевернул лист. — Да и здесь — кот наплакал. Вот слушай: "В начале сентября, точнее не помню, вышли к мысу Наварин. Еда закончилась. Решили Фёдора Кравченко убить, на провиант. Убили, освежевали. Трое суток на мысе провели. Отдыхали. Отъедались. Вопрос следователя: Не встречали в том месте незнакомых людей? Может, что-либо странное наблюдали? Ответ: Людей не встречали. Ничего странного не видели. Но слышали. Каждую ночь, как стемнеет, в небе стрекотало. Словно моторная лодка на реке. Будто лодка по небу с Берингова моря приходит, прямо в сопки. Медленно так. Потом обратно. И так много раз…" Вот и всё. Дальше не разобрать. Что скажешь на это? — спросил Ник.
Почесал Сизый в репе, крепко так почесал, с усердием.
— Что тут скажешь? Всем известно, что здесь при побеге некоторые извращенцы специального «терпилу» с собой берут. Даже откармливают загодя, на зоне ещё, у самых слабых пайки отбирая. Мне, слава Богу, этим заниматься не доводилось. Я под Сусуманом в зоне 2/2 чалился, там настоящих авторитетов собирали: «смотрящих» — я сам из них, медвежатников, карманников, ну и этих, по пятьдесят восьмой статье которые. А 2/1 — там одни отморозки и беспредельщики парились, гопстопщики и налётчики, от них всего ожидать можно. Потому как — гниды безбашенные. А вот чтобы лодки моторные по небу плавали, не слыхал никогда! Врёт всё этот Никандров С. С., как сивый мерин врёт! Расстреливать таких надо, сразу и навсегда! Давай лучше подымим.
Только успели покурить — удар хвостом по воде, это крупный хариус прыгнул за мушкой.
Шнур натянулся, Ник осторожно вытащил добычу на берег, ловко снял с крючка и оглушил о ближайший валун.
— Козырный расклад! — радовался Лёха. — Килограмма на полтора этот шустрила потянет! На нашу с тобой, Ник, мушку клюнул! Так-то вот! Бог авторитету — он в помощь всегда!
К вечеру шесть хариусов поймали. Все как на подбор — от килограмма до двух.
Почистил Ник рыбин, из двух хариусов уху сварил, одного Сизому отдал — для добавления в кулёш, трёх положил на ледник — под избой был в землю вкопан металлический ящик, полный голубого льда.
Поужинали каждый своим. Ник ушицы лениво похлебал. Сизый от души кулеша мясорыбного навернул: если бы не пробрала сильная икота, то и не остановился бы никогда, такое сложилось впечатление. Чайком тундровым запили это дело, разбавив его на этот раз спиртом батюшки Порфирия. Разобрало с устатку, синхронно завалились на боковую. Здоровый сон после сытного ужина — дело святое.
Посреди ночи — белой полярной ночи — Ник проснулся. Кричал кто-то? Показалось?
Прислушался — точно, голос тоненький просит, жалостливо так:
— Помогите, помогите, Бога ради!
Что это — галлюцинация спиртовая? Да нет, вроде протрезвел уже.
Растолкал Сизого, вместе вышли из избушки, на всякий случай запалы вставили в гранаты, синхронно опять же.
На востоке медленно поднимался солнечный диск, над головой огромной стаей висели звёзды. Непривычным совсем было такое соседство, но впечатляло: посмотришь — и сразу тянет сочинять стихи возвышенные, трактаты философские.
Вот опять от реки донеслось:
— Помогите кто-нибудь! Помогите!
— Да что же это такое? — возмутился шёпотом Сизый. — Не сердце Чукотки безлюдной, а какой-то двор проходной, оленю в печень!
Осторожно двинулись на голос, держа наготове гранаты.
Через пять минут Ник увидел уже совсем нереальную картинку: на берегу Паляваама, под громадным валуном, лежала, сжавшись в комочек, симпатичная блондинка средних лет, худая, измождённая, одетая в серую зэковскую робу, на ногах — стоптанные солдатские ботинки. Барышня негромко стонала, закрыв глаза, рядом с ней лежала наполовину освежеванная тушка песца. На красном мясе были отчётливо видны следы человеческих зубов.
— Это, наверное, та, что неделю назад сбежала из лагеря. Про неё Эйвэ рассказывал в Певеке, — предположил Ник.
Сизый только головою уважительно покачал:
— Ну, сильна, бикса белобрысая! Песца где-то надыбала, искусала всего, ну — сильна! А ещё говорят, что бабы, мол, слабый пол! Такой попадись только, ноги унести не успеешь, кикоз в жилу!
За руки, за ноги — оттащил девицу в избушку, уложили на койку. Лёха ей в рот спирта разбавленного плеснул.
Закашлялась, расплевалась во все стороны, но пришла в себя.
— Где это я? А впрочем, неважно. Мне Олега надо обязательно найти! Он рядом где-то, на перевале, люди мне говорили… — Достала из-под своей робы мятую тетрадку, протянула Сизому. — Здесь рассказ одного испанца переписан. Правда там всё, в этом рассказе. Ребята, если Олежку найдёте, покажите ему эту тетрадь. И у нас с ним так должно всё закончиться, ведь начиналось-то всё, как и там — одинаково. Найдите его, умоляю! Я специально в певекскую зону попала, чтобы его найти. Потом к нему сбежала. Вот, совсем чуть-чуть не дошла…
Опять сознание потеряла: голова из стороны в сторону замоталась, глаза закатились, пот выступил на лбу. Ник положил ладонь на её лоб: жар нешуточный — градусов так тридцать девять — сорок.
Лёха достал из вещмешка просроченную микстуру от высокой температуры, растолок в ложке три горошины, капнул спирта, разведённого кипятком.
— Давай-ка, Ник, возьми другую ложку, зубы ей разожми! Правую руку её прижми коленом, да и левую крепче держи, расплескает ведь всё, шалава беспутная!
Лекарство больной скормили успешно, промучившись всего минут пять.
Блондиночка на удивление быстро успокоилась, перестала головой мотать, даже начала улыбаться во сне, гримасы строить умилительные.
Полистал Сизый тетрадь. И так повертел, и эдак, признался смущённо:
— Ты не думай, командир, что я читать не умею. Ещё как умею! Медленно только очень. А тут ещё и почерк говенный, ничего не могу разобрать. Ты уж, это — прочитай вслух, глядишь, и прояснится чего.
Забрал у него Ник тетрадку: врёт всё Сизый, идеальный у девицы почерк, каллиграфический прямо.
— Итак, начнём, — прокашлялся. — Рассказ называется "Лузеру — саечка". Автор — Андрес Буэнвентура. Незнакомый какой-то автор. Слушай, — начал читать громко, с выражением:

"Джон стоял на краю гигантской скалы, гордо нависающей над каньоном Большого Колорадо, красивейшей горной страны Северной Америки.
Таинственные голубые дали, бездонное синее небо над головой, пугающий чёрный Провал под ногами, белый-белый искрящийся снег вокруг.
Всё это завораживало до безумия.
Глаза юноши наполнились слезами, красиво очерченный рот приоткрылся…
— Лузеру — саечка! — раздался звонкий голос.
Горячие девичьи пальчики резко, но одновременно нежно, коснулись нижней челюсти Джона. В ту же секунду крепкие белые зубы молодого человека громко цокнули — верхние о нижние.
Через секунду-другую раздался громкий смех.
Горное эхо нежно разделило этот смех на части, многократно умножило, превращая его в многооктавное пение неведомых могучих колоколов, сопровождаемое неистовой подпевкой миллионов серебряных крошечных колокольчиков.
Джон вовсе и не обиделся: это всего лишь Бекки — веселится, как всегда.
Как можно обижаться на такую девушку? Озорные голубые глаза, длинные, блестящие на солнце каштановые волосы, ну, и всё остальное — вы понимаете, надеюсь?
Тем более что неделю назад Джон Тревол сделал Бекки Смит вполне недвусмысленное предложение — в присутствии уважаемых свидетелей, — на которое вышеозначенная Бекки дала самый недвусмысленный положительный ответ, подкреплённый самым недвусмысленным, жарким поцелуем. Что же вам ещё, непонятливые наши?
На следующее утро Джон бодро шагал в сторону железнодорожной станции. Необходимо было встретить с Еженедельного Трансконтинентального груз хитрого французского медного припоя. Разве я вам до сих пор не сказал, что Джон Тревол работал помощником кузнеца, а сама кузница квартировала в славном городишке Вест-Хем?
Утро выдалось славное, солнечное. В кроне деревьев цокали белки, в кустах орешника звонко чирикали какие-то мелкие пичуги. Дорогу к станции пересекал бодрый ручей, в котором так же бодро плескалась крупная форель.
Джон не смог удержаться, срезал охотничьим ножом гибкий ореховый прут, достал из внутреннего кармана пиджака дощечку с намотанной на неё готовой снастью, — через час пяток крупных форелей уже висели на кукане, опущенном в тот же ручей.
— На обратном пути заберу, чтоб свежими были, — решил наш герой.
А к приходу поезда Джон опоздал. Взобрался на Привокзальный холм — а вот он, поезд, отходит уже.
С холма — вся станция как на ладони. Вон Хромой Хэнк тащит клетку с гусями, вон миссис Нэддинг племяшку, с поезда встреченную, ведёт за руку.
А это кто?
Господи Всемогущий, да это же Бекки: идёт себе рядом с каким-то квадратным щёголем в чёрном цилиндре, за руку его держит, взволнованно щебечет о чём-то.
Святые Угодники, да она же его в щёку целует!
Здесь вот шторка у Джона и упала.
Поскрипел он зубами на Холме немного — часик-другой.
Потом на станцию отправился. Нарезался там отважно кукурузным контрабандным виски, до визга поросячьего, да и сел в первый проходящий поезд.
Поезду то что, постоял на станции минут двадцать, попыхтел недовольно и умчал нового пассажира куда-то в безумную даль.
Прошло без малого три года. На берегу океана стоял молодой католический священник — отец Джон — и думал о всяких разных разностях.
Обычно, если вы находитесь на берегу моря — например, на пляже славного городка Ниццы или, допустим, какой-нибудь там Канберры, — стоите и глядите себе под ноги, а потом медленно поднимаете голову, то вашему взгляду последовательно открывается череда изысканных картинок: песок, песок, море, море, линия горизонта, небо, небо, небо…
Но так бывает далеко не везде и не всегда.
Например, на набережной Карибского городка Сан-Анхелино, поздней весной или в начале лета, при полном безветрии, на рассвете — между шестью и семью утренними часами, череда картинок будет иной: песок, песок, море, море, море, море (а может, уже небо?), точно небо (а может, еще море?), море…
И никаких фокусов: просто море и небо — совершенно одинакового, ярко-бирюзового цвета, линия горизонта отсутствует, небо и море сливаются в нечто единое, неразделимое и неразгаданное….
Ничего прекрасней нет на белом свете.
Если вы еще не наблюдали этого чуда, то вы — счастливчик, у вас впереди первое, ни с чем не сравнимое свидание с ним.
Ну, а тот, кто уже стал свидетелем сего непознанного, покидает этот блаженный берег только по крайней необходимости или по зову сил Высших…
Сан-Анхелино наконец проснулся.
Многочисленные женщины и мужчины заторопились куда-то по узким, мощеным диким необработанным камнем, улицам: кто-то по делам, но большинство — просто так, ради променада, пока не наступил полуденный зной, а следовательно, и сиеста — четырех, а то и пятичасовой послеобеденный сон где-нибудь в прохладной тени.
В бухту, надсадно подавая хриплые гудки, ввалился грузный лесовоз «Кьянти», оставляя за собой мазутные пятна и устойчивый запах керосина.
Оранжевое, все еще утреннее и поэтому не особенно злобное солнышко выглянуло из-за ближайшей банановой рощи.
Оптический обман тут же приказал долго жить, меняя цвета и перспективы.
И вот уже нежно-зеленое море было безжалостно разлучено с голубовато-лазурным небом — будто кто-то торопливо провел по прекрасному полотну тупым ножом, оставляя где-то вдали грубый шрам — линию горизонта.
Нежное прохладное утро тихо и незаметно скончалось, родился безжалостный в своей грядущей жаре новый тропический день.
Отец Джон очнулся от своих дум философских. Пора и о бытие насущном подумать. Сегодня, где-то через час, предстояло совершить обряд венчания. Ещё вчера вечером мулатка-посыльная предупреждала, что часам к десяти утра пара брачующихся пожалует, американцы — по её словам.
Старенькая церковь, прохладный зал, забитый скамьями, грубо сколоченными из пальмовой древесины, перед священником — странная пара, хотя в этих краях всё немного странное.
Жених — шкаф квадратный, в классической американской тройке, с чёрным цилиндром на голове.
Невеста — невысокая стройная фигурка в чём-то невесомом, лицо скрыто тёмной вуалью.
Привычно, не запнувшись ни разу, отец Джон довёл обряд до установленного свыше финала:
— Если кто-либо из здесь присутствующих знает причину, по которой этот брак не может быть заключён, — пусть встанет и сообщит нам об этой причине!
В храме повисла тишина, через минуту разрезанная на части звонким девичьим голосом:
— Я знаю непреодолимую причину, не позволяющую этому браку быть заключенным в соответствии со всеми канонами, установленными нашим Создателем!
К своему громадному удивлению, и отец Джон, и немногочисленные свидетели этой церемонии вдруг поняли, что это сказала сама невеста.
А девушка тем временем продолжила:
— Этот человек — мой двоюродный брат, и поэтому я отменяю эту свадьбу!
Вуаль отлетела в сторону: озорные голубые глаза, длинные, блестящие даже в полумраке церковного зала каштановые волосы…
Глаза священника округлились в нешуточном изумлении, красиво очерченный рот широко приоткрылся.
Горячие девичьи пальчики резко, но одновременно нежно коснулись нижней челюсти отца Джона. В ту же секунду крепкие белые зубы ревнивца громко цокнули — верхние о нижние.
Через секунду-другую раздался негромкий смех:
— Лузеру — саечка!
Занавес, господа мои, занавес".

— Хрень какая-то, — заявил Лёха. — Америка, понимаешь. При чём здесь какой-то Олежка? А «лузер», это ещё что за птица? Да, свалилась нам на голову эта деваха. Что с ней теперь делать, ума не приложу! Сдать вертухаям, то есть — нашим с тобой товарищам, по-новому? Впадлу это. С собой оставить, вылечить, откормить, да и использовать по прямому назначению? Тоже нехорошо как-то, да и искусать такая запросто может. А если так: вылечить, откормить и отпустить на все четыре стороны? Так у нас и у самих припасов мало, нечем делиться. Ты, командир, что думаешь?
— "Лузер", в переводе с английского, означает «глупыш», — усмехнулся Ник. — И очень похоже, что этот эпитет можно, мой друг, и к твоей скромной персоне отнести.
— Чего обзываешься-то? — набычился Лёха. — Эпитет какой-то, персона. Глупым обозвал ни за что ни про что! Ты поаккуратней, начальничек, поаккуратней. У меня душа нежная, обидчивая. Могу и в табло засветить!
— А вот сам посуди, — объяснил Ник. — У отца Порфирия что на руке вытатуировано? Правильно, «ОЛЕЖКА». Там, в рассказе — священник, у нас — батюшка. Ну, соображай!
Через пару минут дошло до Сизого:
— Ты хочешь сказать, что эта бикса белобрысая, в компании с песцом недоеденным, к отцу Порфирию шла? Как бы — невеста? Это он её когда-то, в Ленинграде ещё, будучи мореманом, приревновал и из-за этого в попы подался? Так?
Ник согласно покивал головой.
— Во дела! — Лёха восхищённо поскрёб щеку, поросшую седой щетиной. — Про такое же книжки писать надо! Вот оно как бывает!
— Да написано уже! — Ник мятой тетрадкой потряс. — Не в этом дело. Ты давай собирайся, бери эту барышню на руки и неси к батюшке нашему, пока у неё температура опять не подскочила. Вот он с ней пусть и разбирается, раз она его невеста.
Ник бушлат снял, блондинке на плечи накинул, пуговицы все застегнул.
Лёха в карман штанов здоровый кусок оленины запихал, девицу через плечо перекинул, Нику подмигнул:
— Ты тут не скучай без меня, веди себя тихо, рыбку лови. Через сутки вернусь. Ну, покеда, командир!

Проводил Ник Сизого с ценной поклажей на плече, что называется — "до околицы", в избушку вернулся, кружку чая выпил, уснул.
Проснулся резко, словно толкнул его кто-то. Открыл глаза: в крохотное окошко солнце светит ярко, а на душе неспокойно так, муторно.
Вышел из избы, огляделся по сторонам.
Точно, влип! Вон они, красавцы в пятнистом камуфляже, на том берегу Паляваама.
Двое прямо напротив избушки стоят, метров четыреста всего до них.
— Эй, дрюг! — с того берега донеслось. — Ми свой! Не бояться! Ми — друзя!
Видали мы таких друзей — в гробу сосновом, с белыми тапками на синюшных ногах!
Вон ещё трое, в километре вверх по течению, бредут через реку: сперва по колено в воде, потом по пояс, по грудь.
А вот и другая троица, но уже ниже по течению, через Паляваам переправляется.
Понятное дело, в клещи берут, умники, не иначе — живым взять хотят, ур-роды!
"Как там Шняга говорил о бедном котёнке, к которому в гости пришёл пушистый песец? — усмехнулся про себя Ник. — Вот, похоже, эта ситуация и наступила. И я — в роли того бедного котёнка!"
Долго раздумывать не стал, рванул по направлению к ближайшим сопкам, забирая вверх по течению реки, стремясь успеть выскочить из капкана. Вниз по реке нельзя было двигаться — помнил, что устье Паляваама сильно заболочено.
Быстро бежал, что было сил. Минут через десять пот начал застилать глаза, сзади уже азартные крики были слышны, но не стреляли, видимо, хотели всё по-тихому сделать.
Добежал Ник до двух ближайших сопок, припустил по распадку, что проходил между ними. На повороте поднялся по каменистой россыпи наверх, на скалу, метров сто по гребню вдоль распадка прошёл, место подходящее выбрал, залёг, запал в гранату вставил.
Отдышаться толком не успел — оглоеды показались. Три штуки — как и ожидалось, вооружены до зубов — бегут по лощине друг за другом, отрывисто переговариваясь, причём по-английски, что странно. Ведь всё говорило о "немецком следе"!
Неосторожно это они — так кучно бежали, совсем даже напрасно.
Всё же Ника на той базе, что располагалась на мысе Морье, успели научить некоторым полезным вещам, могли бы эти «пятнистые» и поосторожней себя вести, проявляя уважение к противнику.
А так — сами виноваты.
Нику до них метров тридцать было, не больше, сверху все видны как на ладони.
Дождался нужного момента, метнул гранату. Качественно рвануло, жаль, что громко. Рассеялась пыль, тихо внизу, ни звука, ни стона. Неужели всех убрал, одним ударом?
Решил вниз спуститься. Опасно, конечно, но надо, как в таких делах без оружия? Необходимо трофейным разжиться, раз своего нет.
Тихонечко спускался, от камушка к камушку перекатываясь, нож держа наготове.
Вот уже метров семь осталось до неподвижных тел. Ещё чуть-чуть…
Неожиданно один из лежавших резко приподнял голову, вскинул винтовку.
Прогремел выстрел, Ник метнул нож…

Глава одиннадцатая
Миттельшпиль — середина игры

Промазал «пятнистый», ушла пуля в белый свет — как в копеечку, сантиметрах в трёх от головы Ника. Зато его нож точно в цель попал: прямо в горло противника, перерубив сонную артерию. Молодец, Епифанцев, хорошо учил!
Кровь тоненькими струйками брызнула во все стороны, захрипел «пятнистый», набок завалился.
"Надо будет, когда в Ленинград вернусь, — пронеслось где-то на уровне подсознания, — ещё с Епифанцевым позаниматься. Пусть научит с пращой работать, из лука стрелять, звёздочки метать японские…"
Со стороны входа в распадок раздались выстрелы — ага, значит, и вторая группа подошла. Не могут, бедняги, понять, что за взрыв такой был, вот и нервничают, выстрелами условные сигналы своим подают. Только вот некому им ответить, все, что называется, на фронт ушли…
Ник подобрал винтовку, что валялась около ближайшего тела, оглядел внимательно.
Хорошая машинка, похоже — винчестер, но переделанный под многозарядную винтовку. Ага, вот сюда магазин на пять патронов вставляется. Пошарил по карманам трупа, в нагрудном ещё пять магазинов нашёл. Пятью пять — двадцать пять! Совсем неплохо, ещё повоюем, граждане дорогие!
Ник заглянул покойнику в лицо, вот и ещё одна загадка образовалась: у усопшего в роду явно негры были — кожа цвета крем-брюле, нос характерный. Да, ещё один факт, ставящий «немецкую» версию под сомнение.
Подмывало опять засаду устроить, да нельзя. "В одну реку дважды не войти, снаряд в ту же воронку дважды не падает" — мымра очкастая на базе учила, психологиня хренова. Правильно всё, вторая группа в распадок теперь осторожно будет входить, обходя по сопкам с двух сторон. Если бой принимать, то слабые шансы совсем рисуются, нулевые.
Одно остаётся — прятаться тщательно и отходить скрытно.
Легко сказать — прятаться! Где, собственно? Тундра для этого дела — не самое лучшее место на планете, всё пространство просматривается на многие километры. Труба — дело. Пишите письма мелким почерком, непосредственно — на небеса…

Ник полз куруманником. Хотя этот термин вряд ли приемлем для описания природных ландшафтов Чукотки. Куруманник, как услужливо подсказывала память, это где-то там, в Сибири: ракита, ива, вереск, багульник, прочие симпатичные растения.
Славный такой кустарник, главное, что высокий, до полутора метров бывает, прятаться в таком — одно удовольствие.
А здесь? Карликовые берёзки, такие же осинки, хилые ёлочки. Причём высотой всё это — сантиметров тридцать-сорок, не больше. Поэтому ползти приходилось не то что по-пластунски — по-змеиному, ужом натуральным вертеться.
Поднимешь голову или какую-нибудь другую полезную часть тела — вмиг засекут.
Хорошо ещё если просто «засекут», так ведь, сгоряча, и отстрелить чего нужное могут.
Он полз уже часов пятнадцать: вниз по склону сопки, слизывая время от времени капельки воды с листьев и цветков морошки. Вода была сладковатой, с лёгким привкусом мёда.
Рядом, в широкой ложбине, начиналось обширное болото, покрытое относительно высоким сосняком, там спрятаться можно было уже по-настоящему. Спрятаться, отсидеться, поразмыслить над случившимся.
Вот и край куруманника, до спасительного леска оставалось всего метров двести — двести пятьдесят.
Ник осторожно приподнял голову над кустами.
Визуально всё было спокойно, солнышко скупо освещало каменистое плато, вокруг — ни души. Вот только те большие, густо поросшие рыжим мхом валуны, беспорядочно разбросанные в отдалении, внушали некоторое опасение. С одной стороны, далековато до них, метров четыреста будет, а с другой, именно там снайпера опытного, с нарезным карабином, он сам и расположил бы.
Полежал Ник в берёзках-осинках ещё минут десять, да и припустил по нагорью короткими зигзагами — где наша не пропадала?
Метров двадцать и пробежал всего — выстрел щёлкнул сухо и как-то очень уж печально.
Правое плечо тут же занемело.
Больно-то как! А главное, обидно — так лохануться: всё вдаль смотрел, камушки всякие, мхом поросшие, осматривая тщательно, а дозорный, видимо, в куруманнике и засел, совсем где-то рядом. Ник упал на левый бок, пытаясь сорвать винчестер с раненого плеча, — не получилось. В сторону перекатился, нож выхватил из ножен: поздно, припечатало по затылку чем-то тяжёлым, дальше — темнота, круги фиолетовые заплясали неистово…
Сознание вернулось как-то сразу — внезапно и прочно.
Но Ник не спешил сразу открывать глаза, решил для начала прислушаться к ощущениям организма. Правая сторона тела не ощущалась совсем, будто и не было её никогда, шевелились пальцы левой руки — уже хорошо.
Пахло тундровым разнотравьем, родниковой водой и, как это ни странно, аптекой. То ли йодом, то ли мазью Вишневского, сразу не разобрать.
— Спокойно лежи, друг, — протяжно произнёс кто-то, пока невидимый. Голос, похоже, принадлежал подростку. — Всё хорошо. Живым будешь. Рана простая у тебя. После порошка голубой травы быстро заживёт. За три дня. Не сомневайся.
Ладно, поверим. Ник открыл глаза. Оказалось, что он голый по пояс, правое плечо туго перевязано плотной белой тканью, ноги у щиколоток крепко перехвачены тонким кожаным ремешком.
Ну, и кто же здесь такой хваткий?
Господи, Отец мой небесный, стыдно-то как!
Напротив него, метрах в пяти, сидела на корточках чукчанка, зажав между худенькими коленями какое-то древнее ружьишко.
Молоденькая совсем, лет двадцать, хотя у чукчей этот возраст считается уже весьма почётным — как у русских сороковник.
Симпатичная даже: пикантный разрез глаз, чувственные губы, фигурка гибкая, точёная. Во всем облике сила звериная ощущается, грация дикая.
Про такую Саня Бушков обязательно бы что-нибудь эдакое выдал: "Прекрасная охотница, восхитительная в своей дикости, чувственная и опасная…"
Ладно, Санёк далековато нынче, не докричишься, не дозовешься. Если правильно формулировать и в корень вещей зрить, то он и не родился ещё вовсе…
Девчонка невозмутимо смотрела на Ника своими чёрными глазами и молчала.
"Да без вопросов, мы ребята тоже неразговорчивые, в молчанку играть не впервой", — подумал Ник, стараясь сохранять на лице маску невозмутимости и полного покоя.
После нескольких минут тишины девушка всё же спросила, указав на Ника тоненьким указательным пальчиком:
— Как зовут того, кто живёт на твоём плече?
Хороший вопрос. Ник сразу понял, что это она про татуировку спрашивает.
Только вот какое плечо имелось в виду?
На левом у него Че Гевара изображён: славный такой, светло-зелёненький, в лихо заломленном берете, с «калашом» в руках. Лет двенадцать уже той татуировке.
А на правом плече — свежая совсем, нанесённая в канун Нового Года.
Нового — тысяча девятьсот тридцать восьмого, в соответствии с модой нынешней.
Это Сизый посоветовал, мол, не стоит выделяться из общей массы, ближе к народным чаяниям надо быть! Сам и наколол, ясен пень.
Чукчанка оказалась сообразительной, сразу просекла те его сомнения и любезно уточнила:
— Того, кто на забинтованном живёт.
— Его зовут, — ответил Ник, стараясь говорить неторопливо и внятно, — Иосиф Виссарионович Сталин.
— Правильно, — неожиданная собеседница кивнула головой. Мимолётно улыбнулась даже.
Ещё помолчали.
— А на другом?
— Того что на другом — Эрнесто Че Гевара.
— Симпатичный какой, — заявила девица, пристально глядя в глаза Нику. — Только мне это всё равно — как их зовут. Те, в пятнистой одежде. Они по-русски плохо говорят. Хуже чукчей. Они обещали за тебя — чай, табак, спирт. Но ты мне нравишься. Покрасивше этого зелёного будешь. Понимаешь? — улыбнулась лукаво и медленно, с намёком, провела ладошкой по своей коленке.
Чего ж тут непонятного? Ник всегда знал, что нравится девушкам. Много всяких у него было, даже американка одна…

Всё бы ничего, да рана давала о себе знать: цветные круги перед глазами, тошнота, предательская слабость.
Новую знакомую Ника звали Айной. Развязала она ему ноги, водой напоила из кожаной фляги. Поболтали с ней немного, типа — посовещались.
Выяснилось, что в двадцати километрах от этого места располагалось маленькое чукотское стойбище.
— Тебе нужна свежая оленья кровь, печень парная, — втолковывала Айна. — Сил наберёшься. Рана заживёт быстро. Там отец Айны живёт. Он шаман сильный. Очень сильный. Поможет тебе, поговорит. Может, Путь укажет.
Да, про "Путь укажет" — оно совсем и не плохо бы, давно пора, устал уже шариться наугад в потёмках.
Но и другой вариант Ник рассматривал — к отцу Порфирию двинуться, Лёху отыскать. Да очень уж опасно: всего одна тропа вела к перевалу, засаду там поставить — самое милое дело. Нет, не стоит рисковать.
Поковыляли по тундре, время от времени сверяя правильность направления по солнцу. Ник еле-еле брёл, прихрамывая, на плечо чукчанки постоянно опирался.
Вот ведь странность: правое плечо ранено, а левая нога — здоровая на все сто процентов — идти отказывалась.
Через два часа расположились на привал. Упал Ник на ягель — мох тундровый, — полежал и понял, что на ноги встать уже не сможет. Тут ещё то ли миражи начались, то ли — бред горячечный: в небе, слева, над бурой скалой, судно океанское двигалось — большое, только фиолетовое, сиреневые блики от иллюминаторов веером рассыпались во все стороны. Красиво — до жути. А в небе, прямо над его головой, медленно и совершенно бесшумно пролетел сиреневый самолёт — гигантский кукурузник. За штурвалом сидел сиреневый же лётчик, улыбнулся ехидно, рукой издевательски помахал, сволочь.
Главное, знакомое Нику океанское судно, уже виденное где-то. Да и кукурузник со сволочью-летчиком — знакомы, определённо.
Загадал, если вспомнит, где всё это уже видел, значит дойдёт.
Долго вспоминал. Вспомнил.
Ранняя весна, Ладога, Ротмистр Кусков, сиреневые миражи. Совсем недавно всё было, жаль, что Ротмистр погиб тогда, жаль…
Как бы то ни было, но вернулись силы, пусть и чуть-чуть только.
На рассвете — а может, и на закате, кто его разберет — добрели до стойбища.
Долго шли сквозь оленье стадо, расчищая себе дорогу берёзовыми прутиками. Потом дымком запахло, лениво забрехали собаки, чумазые чукотские детишки навстречу из яранг выбежали.
Дальше — провал чёрный…

Что-то щёлкнуло в мозгу: обоняние вернулось — затхлость сплошная, пахло каким-то старым тряпьём, сырой землёй, чем-то жареным — непривычно. Вот и слух восстановился, кто-то забормотал монотонно. Всё отчётливее и отчётливее, вначале только отдельные слова были понятны, а вот уже и всё полностью.
— Голуба моя, — прямо-таки с бушковскими интонациями заявил незнакомый низкий голос. — Открывай глазоньки смелей! Ресницы-то — дрожат!
Открыл Ник глаза: полумрак, свеча горит самопальная, судя по запаху, напротив — морщинистая пожилая морда. Чукчянская, бесспорно.
— Слава Небесной Тени! — обрадовалась морда. — Я уж думал, что ты, паренёк, сдох совсем, хотел могилу идти копать.
— Где это я? — спросил Ник.
— Ты в моей яранге, — ответил чукча, раскуривая изогнутую чёрную трубку. — Меня Афоней кличут. Я шаман. А ты, стало быть, тот, который троих «пятнистых» в Долину Теней отправил?
Ник согласно кивнул головой.
— Жёлтое железо, стало быть, ищешь? — продолжал любопытствовать чукча.
В этот раз Ник только плечами передёрнул неопределённо.
— Понятно, — почему-то развеселился Афоня. — Пока ещё не ищешь, но скоро начнёшь искать! Это сразу видно, по глазам.
Шаман был одет в истертую оленью кухлянку, подпоясанную тюленьим ремешком, густо расшитым бисером. К ремешку были прикреплены разные амулеты: цветные кусочки кожи, зелёные нефритовые чётки, фигурка моржа, вырезанная из кости, две серебряные медали — явно, царских ещё времён.
Скуластое, изрезанное глубокими морщинами лицо Афони было тёмно-коричневого цвета, узкие глаза мерцали загадочно тлеющими угольками.
— А где Сизый, где Айна? — хмуро спросил Ник. Не понравилась ему проницательность шамана, совсем не понравилась.
— Кто такой Сизый — не знаю. А Айна здесь. Вон, возле очага сидит, — старик небрежно махнул рукой.
Обернулся Ник, точно — Айна, хотя сразу и не узнать её. Разодета, что та принцесса: малиновый балахон широченный, весь бисером расшитый, на голове шапочка элегантная из меха песца — с пыжиковым хвостом, с шапочки множество монет и кусочков фольги на цветных ниточках свисает, на ногах — камусовые торбаза с голенищами, вышитыми разноцветными оленьими ворсинками.
"Плохо дело, — подумал Ник. — Не иначе, это местный наряд невесты. Сейчас меня женить будут".
Похоже, угадал. Айна что-то залопотала по-чукотски, нетерпеливо так, сердито, настойчиво.
— Ай, эти девчонки, — заулыбался старый Афоня. — Всё им подавай. Много и сразу. Ладно, человек проходящий, посмотри мне в глаза.
Глаза у шамана странные были: то стариковские — голубые, в красных прожилках, то молодые и задорные — зелёные и блестящие, а ещё через минуту чёрными стали, пустыми и страшными. У Ника даже голова закружилась от той черноты…
— Ладно, — Афоня отвёл глаза. — Теперь ладони свои давай, может, в них Путь твой увижу.
Долго изучал ладони Ника, по очереди их внимательно осматривал, остро заточенной палочкой рисовал замысловатые узоры, невидимые простому глазу. В конце концов, отбросил палочку в сторону и, не мигая, уставился куда-то вверх, где конус яранги был усечён и через образовавшееся отверстие были видны спешившие куда-то белые облака.
Минут десять тишина тоненько попискивала, не веря в своё долголетие.
Наконец, шаман опустил голову, прикрыл глаза и сказал-пропел несколько тягучих фраз на своём языке.
Айна неожиданно вскочила на ноги, закрыла лицо ладонями, вскрикнула протяжно, с отчаяньем, и выбежала из яранги, отодвинув плечом оленью шкуру, заменяющую дверь.
— Что-то случилось? Что-то не так? — забеспокоился Ник.
— Конечно, не так, — подтвердил Афоня. — Айна — моя дочка. Ей давно уже рожать пора. Мне внук нужен. А чтобы внук хорошим получился, у него отец хороший должен быть. Настоящий мужик. Где в тундре настоящего взять? Все спирт пьют, чифирят. Таких моей Айне даром не надо. Вот, думали, ты поможешь. Не получится ничего, однако. — И потерянно замолчал.
— Почему — не получится? — через минуту спросил Ник, немного даже уязвлённый своим отчислением из славного отряда племенных производителей.
Посмотрел шаман ему в глаза и объяснил, словно ушат холодной воды на голову вылил:
— Ты — Странник. Не из этих дней. Издалека. Там у тебя уже есть ребёнок. Дочка. Семь Больших Солнц ей. Добрая, ласковая, кудряшки светлые. Других детей у тебя больше не будет. Никогда. Ты — Странник. Пришёл к нам из неоткуда. Скоро дальше уйдёшь, по своему Пути. Да, надо было Айне тебя «пятнистым» отдать. В стойбище тогда много добра прибавилось бы: чай, табак, спирт.
— Я могу и уйти! — обиделся Ник.
— Испугал, — усмехнулся Афоня. — Это я шучу так. Лежи спокойно. Знающий никогда не выгонит Странника. Сил ты потерял много, а лекарств ваших у меня нет. Буду тебя жареной собачатиной кормить, лечить то есть. Она, собачатина, хорошо силы восстанавливает. Очень хорошо. При всех болезнях помогает… — Откинул входную шкуру, отрывисто прокричал несколько коротких команд.
Вскоре Айна пришла. Уже в обычной одежде, в одной руке — большая сковорода с шипящей собачатиной, в другой — металлическая кружка с оленьей, ещё дымящейся кровью.
На Ника девушка старалась не смотреть, в сторону отворачивалась.
Сковородку прямо перед ним поставила, на деревянный ящик из-под водки, кружку передала своему отцу. Развернулась и ушла, спотыкаясь, словно загребая ногами невидимый снег, — тихая и печальная.
Шаман насыпал в кружку немного пепла из своей трубки, размешал грязным пальцем. Поставил кружку рядом со сковородкой, ржавым ножом мясо на мелкие кусочки порезал, из-за голенища кирзового сапога достал вилку деревянную двузубую, вложил её Нику в левую руку.
Пожевал Ник того мяса сколько смог — действительно взбодрило, даже правую половину тела стал чувствовать, в левой ноге иголки закололи невыносимо.
— В ноге колет? — обрадовался Афоня. — Очень хорошо! Теперь кровь оленью пей! Всю кружку, до дна!
Выпил в три приёма, даже не стошнило.
Голова опять закружилась, в ноге уже противно жужжала пила, плечо было холоднее льда, даже щека занемела от того холода, а лоб в поту — жарко…

Сколько спал после этого, Ник так и не понял. Наверное, долго: жар отступил, ногу перестало дёргать, правое плечо уже ощущалось настоящим, а не глыбой льда.
Пришёл в норму, даже аппетит проснулся неслабый, волчий.
Афоня, бережно поддерживая Ника под левую подмышку, помог выбраться из яранги.
Хорошо дышалось на свежем воздухе, полной грудью. Вокруг стойбища паслись северные олени, собаки ленивыми группками перебегали с места на место.
Голубое бездонное небо над головой, лёгкий ветерок, пахло чем-то свежим и влажным.
На обед разместились на крохотной, тщательно вытоптанной и поэтому твёрдой поляне, на старых оленьих шкурах, рядом с деревянным столбом, на котором было вырезано лицо какого-то местного божества.
Закусили жёлтым китовым салом, основное блюдо — моржовое мясо недавнего убоя, свежее, душистое, пахучее. Ник, подражая Афоне, держал зубами большой кусок мяса, отрезая в нужный момент острым ножом около самых губ. Маленькие кусочки парной моржатины прямо-таки таяли во рту.
— Мы моржей иногда у береговых чукчей покупаем, — рассказал Афоня, непрерывно чавкая. — Вернее, меняем на шкурки песцовые, на оленей, собак ездовых, на невест. Моржи — это хорошо. Вкусное мясо. Шкуры для яранг, ремни для хозяйства. Из бивней амулеты можно вырезать. Зимой меха не спасут от холода, только мясо моржовое. Много зимой моржатины есть надо, очень много…
Время от времени шаман бросал кусочки мяса: то "под ноги" неизвестному божеству, то собакам, которые сидели невдалеке, неотрывно глядя на Афоню. Изредка собаки протяжно поскуливали, словно сообщая хозяину о своём голоде. Псы были худющими, линялыми, с повисшими на боках разноцветными клочьями шерсти.
Ник подошёл к столбу-божку, вгляделся в вырезанное на стволе дерева строгое лицо.
Ба, знакомые всё лица! Это же Роман Аркадьевич Абрамович, собственной персоной, только хмурый очень, видимо — задумчивый…
— Откуда он у тебя? — спросил Ник, кивнув головой на тотем.
— Три Солнца назад нашёл, на берегу моря. Очень сильный бог. Хорошо, очень хорошо помогает. Только вот, — запечалился Афоня, — не знаю, как его имя.
— Я знаю. — Ник снова улёгся на оленьих шкурах. — Его зовут Абрамович.
— Хорошее имя, — обрадовался шаман. — Звучное, весёлое. Абра-мо-вич… — тягуче произнёс, словно пробуя слово на вкус.
"Теперь-то понятно, — отметил про себя с философской грустинкой Ник, — почему чукчи тогда, много лет тому вперёд, Романа Аркадьевича так тепло приняли. Они просто уже знали о нём, ждали…"
Запили еду тёплым кипятком, раскурили трубки.
Табак у Афони на удивление духовитым оказался, Ник, в своё время, такой в одном специализированном магазине покупал, в скучном городе Лондоне.
Не успели докурить, загрохотало где-то вдали. На востоке, из-за ближайшей сопки, полыхнуло жёлто-оранжевое зарево. Приблизительно в пятнадцати километрах от стойбища.
— Надо бы сходить туда. Посмотреть, что к чему, — невозмутимо посасывая свою трубку, решил шаман. — Позови трёх молодых охотников из дальней яранги! — уже к Айне обратился, которая на краю поляны обрабатывала железным скребком свежую оленью шкуру. — Сама с ними сходишь. Осмотришься. Ружья с собой возьмите! А я подремлю тут. Солнышко тёплое нонче…
В итоге не выдержал, сдался на милость своему любопытству, сам отряд разведчиков решил возглавить.
Естественно, Ника пытались в стойбище оставить, ранен ведь, как-никак.
Уболтал, уговорил, посулил невесть чего — взяли с собой.
Путь пролегал через болотистую равнину, и Ник, из-за того что правая рука была примотана к туловищу (Афоня лично примотал, чтобы рану не тревожить), постепенно стал отставать, ведь держать на болоте равновесие с одной рукой гораздо труднее, чем с двумя.
Велев Айне присматривать за Ником, шаман резко увеличил темп, и вскоре он и трое молодых охотников скрылись из поля зрения, войдя в узкую горную лощину.
Ник очень устал, тяжело и хрипло дышал, прямо как старый запряжной конь, постоянно смахивал единственной рукой обильный пот со лба, но упорно шагал вперёд.
Вскоре и они с Айной достигли сопок, направились вверх по лощине и уже через полчаса дошли до места, где лощина раздваивалась.
Сделали короткий привал. Ник тут же привалился к ближайшему камню, вытянув усталые ноги и держа указательный палец на курке винчестера. Айна, шепотом попросив его немного подождать, ушла по правой тропе и вскоре скрылась за ближайшим поворотом. Может — пописать отошла?
Кругом царствовала девственная тишина: ни своих, ни чужих, ни каких.
Через некоторое время Ник почувствовал, как его горла коснулась холодная острая сталь.
Тут же раздался знакомый голос Сизого:
— Спокойно, командир. Кругом — только свои. Это я так, с ножом — чтобы ты с испуга в меня из винтовки не пальнул.
Лёха убрал от горла Ника нож, улыбнулся широко и приветливо.
В этот момент за его спиной в свете стоящего в зените солнца мелькнула чёрная хищная тень, и на затылок Сизого обрушилось что-то тяжёлое…
Айна, конечно, не виновата. Откуда она знать могла, что Лёха — свой? Видит девчонка — незнакомец к горлу Ника тесак приставил, и что она должна была подумать, спрашивается? Саданула Лёху по затылку первой же каменюкой, что подвернулась под руку. Что характерно, вмазала от души. Потерял Сизый сознание, лежит на камнях лицом вниз, еле дышит, изо рта пена вытекает, из рваной раны кровь капает…
Тут и Афоня со своими молчаливыми охотниками вернулся, осмотрел Лёхину голову. Из кисета, что висел на узорчатом пояске, отсыпал в ладонь щепоть голубого порошка, плюнул туда, пальцем помешал, напевая что-то негромко по-чукотски. Получившейся кашицей обмазал Лёхину рану.
— Это и есть твой Сизый? — спросил. — Сильный мужик. Смелый. Ещё трое «пятнистых» в Долину Теней отправились, следом за твоими.
И Айне, отдельно от всех, несколько слов шепнул на ухо.
Посветлела та сразу лицом, заулыбалась, с Лёхиного лица капельки крови ладошкой смахнула — нежно так, трепетно.
Что ещё трое бродяг заграничных на тот Свет отправились, и так было ясно: рядом с Лёхой лежали, словно дремали, три уже знакомых винчестера.

Пришлось чукотским паренькам бесчувственное тело Сизого к стойбищу на руках тащить. То ещё удовольствие, килограммов на сто.
Устали все, как олени тягловые, педальные.
В грязи болотной измазались — по полной программе.
Уже на закате вышли к знакомым ярангам, с наслаждением вдыхая чуть горьковатый запах дыма гостеприимных очагов.
Пристроили бедолагу на оленьих шкурах, шаман поднёс к Лёхиному носу свежий олений катышек.
Помотал Сизый головой, глаза открыл.
— Ну, и кто это меня оглоушил? Кто это умудрился — бесшумно так ко мне со спины подобраться?
Понятное дело — обидно ему. Считал себя бойцом опытным, виды видавшим, абсолютно заслуженно причём считал, и на тебе — кто-то по затылку пошло так приложил.
Стараясь не улыбаться, Ник рукой в сторону показал. Там, метрах в пятидесяти, Айна сидела на камушке, на солнце заходящее смотрела своими немигающими чёрными глазами, шептала что-то негромко: молилась или просто мечтала вслух о чём-то своём, о девичьем.
Милая такая девочка, симпатичная, хрупкая и беззащитная.
— Да ладно — горбатого лепить! — непритворно возмутился Лёха.
— Какие шутки, — улыбнулся Ник. — Реально говорю. Эта девчонка — та ещё штучка. Посмотри, я сам весь в бинтах. Её работа. Тоже, вроде тебя, представиться забыл — вот и результат.
Сизый явно был заинтригован, рукой по своему седому ёжику провёл, прихорашиваясь:
— Слышь, командир, будь другом! Познакомь, что ли. А?
Позвал Ник Айну, со знанием дела провёл процедуру представления.
Уже через минуту парочка в сторону отошла и давай щебетать себе — словно голубки по весне.
Из-за яранги на них Афоня смотрел, довольно так улыбался, трубку свою посасывая.
"Чудак старый, тоже мне, — подумал Ник. — Как бы тебе без дочки любимой не остаться, на старости лет".

— Тут такое дело получилось, — рассказывал Лёха во время ужина, уплетая за обе щёки оленью печёнку и время от времени на Айну значительно посматривая. — Услышал я, что в стороне избушки что-то громыхнуло. Сразу понял, что это ты, Ник, гранату свою взорвал. Естественно, про этих пятнистых фраеров подумал. Что делать? Возвращаться назад, а эту биксу беленькую бросить? Так ведь помрёт, шалава вздорная, жалко. Пошёл дальше — весь на пламенных изменах. Дотащил её до перевала, на руки отцу Порфирию сдал. Тот от счастья чуть не уписался, свихнулся прямо на радостях. Бегает вокруг своей ненаглядной, токует, что тот глухарь на току, ничего не видит и не слышит. Угадал ты, командир, эта девица действительно батюшкиной зазнобой оказалась. В прошлом, понятное дело. Её, кстати, Ольгой звать. Оставил я счастливых влюблённых — обществом друг друга наслаждаться, — припасов новых в кладовке отца Порфирия, то есть Олег, если по-мирскому, набрал да и двинул к тебе на помощь. Но в обход пошёл, в тундру от Паляваама забирая, по дуге. Вдруг вижу, со стороны, где наша избушка быть должна, две колеи по тундре змеятся. Ну, как следы от колёс, когда машина проехала. Только широкие такие следы, каждая колея чуть ли не с метр. Пошёл по этим следам. К одной сопке подошёл, с обрывистым склоном. Следы за обрыв заворачивают. Выглянул осторожно из-за скалы — вот же они, молодчики развесёлые, жиганы тундровые, совсем рядом, метрах в двадцати от меня! Машины странная такая стояла: вовсе без кабины, одна только рама металлическая, четыре сиденья, мотор открытый, бензобак и колёса огромные, чёрные, широченные. За машиной прицеп неслабый на таких же колёсах, в нём бочки железные, коробки разные. Из серии: "Всё своё вожу с собой". Рядом с машиной трое гавриков в пятнистом переругивались о чём-то между собой. Громко так, не по-нашему. Смотрю, а в отдалении ещё одна такая же машина стоит, рядом с ней палатка брезентовая. Что делать? Ага, смекаю, раз машины, значит в бочках совсем не вода, а бензин, надо думать! Это нам очень даже кстати будет, фарт так в руки и прёт! Гранатку единственную прямо под прицеп с бочками и подбросил, колечко оторвав предварительно. Сам за скалу отпрянул. Как рванёт! Мать моя девственница непорочная! Выглянул потом из-за скалы, а там и нет никого, ошмётки дуриков тех по всей округе разметало. А ружья-то ихние я уже потом обнаружил, возле палатки лежали. Там же и обоймами с патронами разжился. Бумаги? Нет, не было ничего, только тюбик вот этот в палатке нашёл. Видишь, на нём комар жирный нарисован? Что за путанка такая? Вот так оно всё и было, командир…
Рассказывая, Лёха умудрялся безостановочно бросать себе в рот мелко нарезанные кусочки китового сала, моржатины, оленьей печени и глотать их, почти не жуя.
Айна внимала Сизому с обожанием, с восторженными слезинками в уголках глаз.
Ник же чем дольше слушал, тем больше впадал в полную прострацию, окончательно запутываясь в собственных мыслях: "Багги — в 1938 году? Бред полный!"…

На следующее утро расходились в разные стороны.
Ник с Сизым решили обратно к избушке вернуться и там отряд Эйвэ дожидаться. Нормальное решение, продуманное: винтовок и боеприпасов в достатке, да и численный состав противника нынче подсократился.
Чукчи тоже свернули свои яранги, тюки с добром на оленей загрузили. Решили к югу кочевать, навстречу скупому летнему теплу.
— Мы уходим, — сообщил Афоня. — Здесь ягель заканчивается, да и слепней слишком много. Отощают олешки. Тощий олень — плохой олень, капризный. Будем новые пастбища искать. Прощайте! Да прибудет с вами Светлая Тень! А ты, Странник, — к Нику персонально обратился, — помни, что главный знающий в городе большом живёт, в высокой яранге, под красными звёздами. Волчья у него кровь. Но когда надо будет, когда Смертельная Тень над твоей головой закружит, он поможет…
Тут к шаману Айна подошла. Одета по-походному: короткая меховая кухлянки, мужские штаны из шкуры нерпы, на ногах — аккуратные коротенькие торбаза. На плече девушки висел винчестер, Лёхин подарок, за спиной — брезентовый вещмешок, из бокового кармана кухлянки торчала подзорная труба. Подошла и сообщила Афоне что-то на своём языке. Недолго говорила, всего несколько фраз. Сказала и отошла, у Лёхи за спиной встала.
Долго старик молчал, в небо глядел, желваками играя. Потом к Сизому подошёл, в метре от него остановился, уставился — прямо в глаза.
Лёхе-то что, он в гляделки играть обучен — дай бог каждому! Минут пять, в полной тишине, продолжалась эта дуэль взглядами. Наконец, Афоня глаза свои к земле опустил, развернулся, взобрался на своего невзрачного олешку, хлопнул его ладонью по крупу. Олень лениво затрусил на юг. Остальные чукчи — кто на собачьих упряжках, кто на оленях — последовали за своим предводителем…
— Каттам меркичкин! — не оборачиваясь, громко ругнулся напоследок Афоня.

Глава двенадцатая
Караванами, пароходами…

— Чего это он? Проклял нас, что ли? — забеспокоился Сизый.
— Да нет, — безмятежно ответила Айна. — Поругался немного, как вы — матом. Душу отвёл. Просто так поругался. Только по-чукотски…
Через два часа и Ник "со товарищи" тоже собрали свои нехитрые манатки, двинулись по направлению к избушке.
За один переход не удалось дойти до места: у Лёхи голова после полученного удара кружилась, у Ника опять в плече закололо неприятно. Видимо, растревожил подживающую рану вчерашними хождениями по тундре.
У крохотного родника сделали привал. Айна из ивовых и берёзовых прутиков ловко разожгла костёр, вскипятила воды. Старые бинты размотала, тщательно обмыла раны своих попутчиков, потом щедро присыпала их синим пахучим порошком, ловко наложила новые повязки.
Допили остатки кипятка, закурили. Ник с Лёхой — "козьи ножки", Айна — свою трубочку изящную, вырезанную из розоватого корня колымской берёзы.
На самокрутки Ник опять достал из своего планшета несколько мятых листов бумаги.
Отчёт магаданского чиновника — царских ещё времён отчёт "О скупке золотоносного песка у неорганизованных старателей" — на самокрутки определил.
Остальные бумаги решил прочесть. Тоже ничего интересного: допросы беглых зэков, отчёты прежних геологических экспедиций по поиску россыпных месторождений, байки чукотских шаманов. Но один из документов всё же заинтересовал.
— Вот послушай, опять про мыс Наварин, — обратился Ник к Сизому. — Допрос капитана промысловой шхуны "Анадырьский патриот" Петрова П. К., подобранного пароходом «Совет» в Беринговом море пятнадцатого сентября 1936 года, в пятидесяти километрах от берега. Вот, капитан рассказывает: "С вечера встали на траверсе мыса Наварин. На рассвете отправили два вельбота на поиски китов. Неожиданно заметили в небе трёх больших птиц, издававших странные кашляющие звуки. Птицы летели со стороны мыса, курсом в открытое море. Снялись с якоря, решили пересечь курс птиц, подойти на расстояние ружейного выстрела. При осуществлении этого манёвра под кормой шхуны прогремел взрыв. Считаю, что это взорвалась плавающая мина, принесённая течением из Японского моря. Шхуна потонула почти сразу. Из экипажа удалось спастись только мне, так как стоял за штурвалом и сразу после взрыва прыгнул за борт. Признаю свою вину, готов понести заслуженное наказание…" И далее ничего интересного. Прокомментируй, пожалуйста.
— А чего тут комментировать? — удивился Лёха. — Понятное насквозь дело. По собственной небрежности посадил судно на камни, разгильдяй, а теперь выгораживает себя, любимого, боится, что вредителем признают да и шлёпнут безжалостно, за милую душу. Про мину залётную сказки излагает, птиц здоровенных приплёл. В той, ранешней бумаженции — беглый зэк о лодках моторных, летающих над мысом Наварин, втулял, сейчас капитан о птицах гигантских травит. Совсем наш народишко стыд потерял, на каждом углу "горбатого лепит", грехи собственные покрывая.
— Видала я тех птиц, — равнодушно, как бы между прочим, сообщила Айна. — Страшные они. Людей мёртвых в когтях носят. Радостно поют при этом.
Сизый от неожиданности подскочил самым натуральным образом, недокуренную самокрутку выронив, спросил Айну медовым голосом:
— А где ты их видела, голубка моя? Расскажи поподробней, будь ласкова.
— Там и видела. Около мыса, который вы «Наварин» называете, — невозмутимо ответила девушка, даря Лёхе тёплый взгляд. — Мой отец — важный шаман. А там, на мысе, — кладбище старинное, шаманское. На нём только большие шаманы спят. И дед мой там спит, и отец деда. Три Больших Солнца назад отец решил их проведать. Долго кочевали. Пришли, а в долине «пятнистые». Сторожат проход, никого не пускают. Обошли мы их вдвоём с отцом. Через перевал высокий. На кладбище сидели, со Спящими много говорили. Они умные. Много разного подсказать могут. Если попросишь правильно. Если слушать умеешь. Не ухом слушать, сердцем. Уже рано утром в стороне три птицы пролетали. Очень большие, красивые. Медленно летели, между собой разговаривали. Я на них в трубку посмотрела… — Пальчиком коснулась подзорной трубы, торчащей из бокового кармана кухлянки. — Вижу, каждая птица в когтях человека несёт. Люди не шевелятся, наверное, уже мёртвые. Испугались мы сильно, ушли сразу. Больше не ходили туда. Страшно очень.
— Бывает. — Ник себя за нос подёргал, стараясь переварить эту историю, напоминающую очередную байку. Но больно уж несуетливо Айна рассказывала, спокойно, со знанием дела. Да и зачем ей врать, придумывать что-то? Хотя, кто знает, может быть, у чукчей это обычай такой — белолицым простакам лапшу на уши вешать, принципа ради?
— А труба подзорная откуда у тебя? — Сизый зачем-то спросил.
Такое впечатление, что всегда невозмутимая Айна на этот раз немного засмущалась.
— Это восемь Больших Солнц назад случилось. Я маленькая была ещё. Один белый человек пришёл в тундру. У него было много хороших товаров: бусы, плиточный табак, чай, кастрюли. Он Айну в тундру позвал, сахара обещал дать. Много говорил хороших слов. Айну смешными именами называл. Очень ласково. А потом захотел сделать нехорошее. Хорошее — для больших… — Посмотрела на Лёху призывно, жарко. — Плохо — для маленьких. Очень плохо. Ничего у него не получилось. Я его зарезала. Крови было много. А трубу эту — себе забрала, — закончила холодно, гордо, надменно даже.
Сизый смотрел на свою неожиданную подружку с немым обожанием, чуть не плача от нахлынувших чувств…

Восемь дней ещё каравана ждали. Стереглись, дежурили по очереди, хотя Ник был уверен, что сейчас «пятнистые» не нападут. После полученных щелчков в себя были должны приходить, осмысливать случившееся, планы корректировать. Да и двое их, похоже, всего и осталось: тогда, на утренней зорьке, их восемь было, да шестеро в Долину Теней уже отправились. Подкрепление сюда быстро не перебросить, так что можно было успокоиться слегка. Но — слегка только, совсем немного…
Днём он на ближайшую сопку забирался, винчестер с собой прихватив. Лежал себе на верхушке, затягивающуюся рану на солнышке грел, облаками местными любовался, наблюдал за окрестностями.
Айна и Сизый в это время ловили рыбу на Палявааме. Ловко это у них получалось. «Кораблик» давно забросили: приелось, неинтересно стало, перешли на другие методы ловли. Айна в этих делах оказалась докой. Из березовых корней (это снаружи карликовые берёзы — маленькие и тоненькие, а корни у них — длинные, упругие) и тюленьих жил изготовила маленький лук. Из найденных на берегу реки костей — наконечники для стрел и остроги. Пошло дело, весь ледник хариусами забили, нажарили впрок.
Весело и забавно было с верхушки сопки за ними наблюдать: радуются, словно дети малые, каждой добытой рыбине, в салочки играют — носятся друг за другом по мелководью, только брызги во все стороны летят.
Похоже, Лёха свою зазнобу и двум наиважнейшим вещам успел обучить: громко смеяться на всю округу и целоваться в губы — долго, взасос…
Смотрел на них Ник, о зеленоглазой Мэри вспоминал, о скромнице Зинаиде Ивановне думал, картинки завлекательные, развратные местами, рисовал в своём воображении…

Наконец, на противоположном покатом берегу показались всадники.
Первым Эйвэ нарисовался — верхом на низеньком лохматом коне, за ним ещё парочка бойцов — на олешках. Проорал эстонец во всю глотку нечто приветственное, из ружья пальнул вверх. Ник, понятное дело, тоже выпустил из винчестера всю обойму в воздух.
Ускакал Эйвэ, видимо, за остальными.
Привели Ник с Лёхой свой внешний вид в порядок, по возможности: умылись, используя в качестве мыла китовое сало, бушлаты от мусора видимого очистили, значки с профилем Вождя надраили песочком.
Через час и весь караван на противоположный берег Паляваама выбрался из сопок.
Действительно — настоящий караван.
Якутских лошадок лохматых — два десятка, оленей, одиночных и в упряжках — сотни две.
Все животные были нагружены очень серьёзно: тюки большие, бочки солидные, ящики, доски разные, брёвна. Тощая лошадка тянула за собой походную армейскую кухню на широких колёсах, олени на нартах волокли металлическую ёмкость под буровой раствор.
И людей было в достатке: Ник двенадцать человек в штатском, чукчей включая, насчитал, да в военной форме — три десятка.
Не удержался Ник и от радости песенку громко затянул, из своих прошлых времён:

Караванами, пароходами, я к тебе прорвусь, мон ами…
Телефонами ли, факсами ли, связаны мы…
Удивления хочешь, — ви-за-ви…
Это будет нетрудно… Это — по любви…

Айна, непривыкшая ещё к таким концертным номерам, замерла и рот от удивления приоткрыла.
Сизый же только по коленкам себя похлопал восхищённо:
— Талант ты у нас, Никита Андреевич! Тебе в консерваторию какую — прямая дорога. Закончишь с отличием, пень ясный, гастролировать будешь по городам разным и весям. Деньжищ заколотишь! Баблосов, как ты любишь говорить. И мы с Айной тебе компанию составим, подать-принести чего, за папиросами сбегать, цветы от поклонниц по вазам хрустальным расставить, носки концертные погладить — опять же…
Через некоторое время Эйвэ переправился на своём коньке: мокрый — до последней нитки, весёлый, бодрый, радостный. Поздоровались тепло, но по-деловому, без всяких глупых объятий.
— Товарищ командир! — доложил Эйвэ Нику, неодобрительно косясь на Лёху, обнимающего Айну за плечи. — Вверенный мне караван материальных и людских ценностей до пункта назначения доставлен! Никаких неожиданных происшествий в дороге не отмечено! Личный состав в полном порядке, заболевших и отставших нет!
Поблагодарил его Ник за проделанную работу, коротко рассказал о событиях, с ними произошедших, опустив, правда, некоторые подробности. Про диверсанта, у которого негры в роду были, не стал говорить, про хищных птиц, таскающих людей в когтях над мысом Наварин, про лодки, в небе летающие…
Раз непонятки идут чередой нескончаемой, не грех и некоторую эксклюзивную информацию утаить, так, из предусмотрительности пошлой.
— Как Шнягу-то жалко, — опечалился эстонец. — Отличный был моряк и человек неплохой. Разве что — неорганизованный немного, необязательный. Труды классиков марксизма-ленинизма изучал с неохотой, конспекты вёл безобразно. И без «Проныры» трудно придётся. Толковое было судно. Его по нашим, эстонским чертежам строили. Хорошо, что вы шестерых «пятнистых» уничтожили, молодцы! Только странно — для чего они здесь объявились? Что им было надо? Про вас они знать не могли. Про этот маршрут только три человека знали: я, Шняга и капитан Курчавый. Даже в Москву ничего не сообщили — из соображений конспирации. Невозможно, чтобы утечка информации произошла. Может, они что другое искали? Или просто — золото охраняли? Вдруг они уже его нашли, раньше нас? Какие будут указания, командир?
— Вы рацию привезли с собой? — спросил Ник, заранее решив с Эйвэ только на «вы» говорить.
— Так точно! Находится на том берегу, в течение пятнадцати минут может быть подготовлена к работе!
— Первым делом переправьтесь назад и обо всём случившемся поставьте в известность Магадан, — скомандовал Ник. — Далее: выставить боевое охранение, приступить к переправе. Выполняйте!
Эйвэ явно не хотелось лезть обратно в холодную воду, да и конь его лохматый придерживался того же мнения. Проникшись сомнениями хозяина, он стал брыкаться всеми четырьмя ногами, не давая Эйвэ усесться в седло, уздечку из рук пытался вырвать.
Тогда Айна высвободилась из-под руки Сизого, подошла к непокорному якуту, вскрикнула — коротко и протяжно. Конь успокоился, перестал брыкаться, уставился на девушку злым лиловым глазом, показал кривые жёлтые зубы.
Негромко напевая что-то тягучее, Айна подошла к животному вплотную, обняла за шею, несильно дёрнула за лохматую чёлку. Конь медленно опустился на колени, склонив голову до земли.
— Садись, друг, — кивнула Айна эстонцу. — Смело садись. Он теперь долго послушным будет.
Лёха посмотрел на Ника с гордостью и превосходством: мол, знай наших! В смысле, "наши девчонки — они покруче всех прочих девчонок будут!".
Эйвэ переправился назад, минут пять окружившим его солдатам отдавал приказы, усиленно руками жестикулируя, затем к нартам, из которых уже выпрягли олешек, подошёл, ящик тёмно-зелёный достал, начал рацию к работе готовить.
— Что, начальник, — Сизый поинтересовался, — небось, этого гаврика и подозреваешь? Да, ему удобнее всего было «пятнистых» известить, если, допустим, у него в Певеке подручный имелся, из местных. Мы на «Проныру» уселись, а он тут же человечка в тундру отправил. Чем не вариант? Давай, я за ним присмотрю?

Переправить несколько тонн груза через серьёзную реку — дело совсем непростое.
А Паляваам — река очень даже серьёзная. Вода в нём холодная, ледяная, течение быстрое, глубина местами до двух метров доходит. Причём груз в воде мочить нельзя, особенно некоторые составные части бурового станка.
Эйвэ, впрочем, своё дело досконально знал, на совесть.
Чуть ниже по течению от избушки, на стометровом отрезке, Паляваам сливался в одно русло, разделяясь по окончанию этого участка опять на шесть разных потоков.
Здесь и решили соорудить некое подобие парома для особо ценного груза, — мелочевку разную солдаты на себе перетащили, выше по течению, где река делилась на добрую дюжину рукавов и глубина местами была чуть больше метра.
В месте предполагаемой переправы, на противоположных берегах, вкопали два столба, вернее, не «вкопали», а закрепили. Первым делом выдолбили ломами в вечной мерзлоте неглубокие ямы. Эта вечная мерзлота — камень натуральный, да и булыжники постоянно попадаются, ещё и вода наружу просачивается, смешивается с каменной крошкой — в жидкую грязь. Поместили в эти "грязевые ванны" столбы, тщательно завалили их крупными валунами, создав вокруг каждого столба метровые каменные конусы.
Для крепости конусы ещё и бетонным раствором щедро пролили, это хозяйственный Эйвэ из Певека несколько мешков с цементом догадался захватить.
Через сутки, когда цемент окончательно застыл, между столбами толстый канат старательно натянули: до того сильно натянули, что на ветру звенел канат — как струна гитарная.
Параллельно с установкой столбов плот знатный смастерили, двухъярусный.
Брёвна уложили на земле с разбежкой в тридцать сантиметров между ними, сверху короткие поперечные брёвнышки прикрепили — стальными костылями: по краям и по середине. На поперечные — опять продольные разместили, с прежней разбежкой. Теми же костылями окончательно скрепили конструкцию. На получившийся остов, вплотную друг к другу, наколотили толстых досок.
Славный плот получился, высокий, не достать злобным волнам Паляваам до расположенной на помосте поклажи.
Дальше всё пошло просто: к натянутому над рекой канату прикрепили свободно скользящий карабин, к нему — шнур тщательно выверенной длины, с другим карабином на конце, в брёвна плота вбили три надёжных скобы. Одну — посередине плота, к ней карабином закрепили шнур, соединяющий с натянутым над рекой канатом. Две другие — на носу и корме: к ним верёвки крепко привязали, за которые бравые солдаты тянули в процессе переправы. Надо плот переправить — солдаты на одном берегу за свою верёвку тянули, а те, которые на берегу противоположном, свою стравливали. И наоборот.
Настоящий паром получился, только с ручной тягой.
Нормальная придумка, действующая.
Двое суток груз с одного берега на другой переправляли.
— Зачем нам столько бензина? — потом поинтересовался Сизый, глядя на стройные ряды столитровых бочек.
— Отсталость технологического и технического развития современного общества, — охотно пояснил Ник. — Нужны передвижные дизельные станции, вырабатывающие электрическую энергию. А их нет пока. Поэтому приходится использовать бензиновые двигатели. Один двигатель преобразует энергию сгорания топлива во вращательную энергию бурового снаряда. Второй — работает на гидравлическую систему, даёт возможность насосам преобразовывать энергию гидравлического удара в силу, оказывающую давление на забой буровой скважины. Третий — запускает в действие специальный насос, помогающий освобождать буровую скважину от излишка шлама горных пород. Всё ясно?
Обиделся Лёха на такое заумное объяснение, презрительно сплюнул в сторону, долго потом на Ника дулся, не разговаривал.
Много полезных вещей с караваном прибыло: любимые папиросы «Беломорканал», опасная бритва — почти новая, помазок, соль, специи, сигнальные ракетницы, несколько браунингов. Не то чтобы Нику его винчестер надоел, просто тяжёлый он очень, теперь же можно позволить себе и налегке иногда прогуляться — с пистолетом в кармане.
Переправа — дело важное, конечно, но не конечное, не завершающее. До сгоревшей по осени буровой, где экспедиционный лагерь должен был по плану размещаться, ещё около двух с половиной километров оставалось.
Оленей и якутских лошадок переправили выше по течению реки через мелкие протоки и рукава, заново нагрузили животных, успешно прошли завершающую часть пути.
Вот и идеально плоское, как поверхность обеденного стола венецианского дожа, нагорье, резко переходящее в пологий склон. В пятидесяти метрах от склона располагался чёрный остов сгоревшего бурового копра: конечная (а может быть, наоборот, начальная, кто знает?) точка маршрута.
Надо определяться, решения принимать, отдавать приказы.
— Я вот что думаю, — мягко посоветовал Эйвэ, словно понимая, что любые его советы после известных событий выглядят, по меньшей мере, подозрительными. — Якутские лошадки нам сейчас совсем не нужны, поэтому их можно обратно в Певек отправить. Кормить их надо, куруманник заготавливать. Хлопотное это дело, несколько человек задействовать придётся. И оленей здесь столько нельзя держать, — ягель в округе подъедят и разбегутся по тундре. Хлопоты опять. С солдатами — та же история: больно уж прожорливы, родимые, всё подряд метут, без ограничений и лимитов. Зачем нам тридцать стволов? Может — десятком обойдёмся? Припасы-то, они не бесконечны.
Послушал Ник Эйвэ, с Сизым посоветовался и принял решения серединные: подсказанные, с одной стороны, логикой, с другой — элементарной осторожностью.
Коней якутских, злобных и капризных, обратно в Певек отправил, в сопровождении пяти солдат. Остальных — двадцать пять служивых — на довольствие зачислил, хотя и прав был Эйвэ: прожорлива солдатская братия, словно евражки весенние, сурки тундровые. Оленей, почти всех, с чукчами вместе отпустил в тундру. Только два десятка и оставил — на прокорм тех же солдатиков. С двадцатью олешками Айна и одна справится, с лёгкостью элегантной.
Ник поручил Сизому заняться организацией лагеря — метрах в ста от осеннего пожарища. Сам же, прихватив с собой Эйвэ, чтобы был всегда перед глазами, а также пяток солдат, из тех, что постарше и посерьёзней, отправился изучать окрестности. На предмет безопасности, в первую очередь.
С военной точки зрения, лагерь разместился очень правильно: со всех сторон — главенствующие возвышенности, сопки то бишь. Как раз четыре таких, по числу сторон света и прихваченных с собой солдат, Ник визуально и зафиксировал. Осталось совсем ничего: окопаться на тех главенствующих высотах, выставить там посты, разработать графики смен на этих постах, пароли, сигналы тревоги. Быстро разобрались и с этим. Каждый из солдат, подразумевалось — командир мобильной группы, был закреплён за своей сопкой. Права и обязанности, цели и задачи, виды поощрений и мера ответственности, — всё Ник доходчиво объяснил подчинённым.
— Посты на высотах через час выставить! Менять через каждые двенадцать часов! — в завершении этого совещания скомандовал голосом, не терпящим возражений. — Вопросы есть? Разойтись! К обязанностям приступить! В случае чего — лично буду ржавыми пассатижами гениталии отрывать!
Припустили солдаты по направлению к лагерю, торопясь приступить к выполнению приказа нового командира. Строгого и въедливого командира.
— Давайте, товарищ Эйвэ, мы с вами тоже не будем времени напрасно терять, — предложил Ник, уже вошедший во вкус командирской должности. — Прямо сейчас и осмотрим этот склон, где кварцевая жила на поверхность выходит. Не возражаете?
Да, здорово изменился Эйвэ. В Певеке был компанейским парнем, нормальным языком разговаривал, без всякой официальщины. А тут всё пыжится, так и норовит, по поводу и без, по стойке смирно вытянуться, руку поднести к пилотке. Всё свою подчинённость подчеркивает. Обиделся на что-то? Вину за собой ощущает? Или просто понимает, что он кандидат номер один на роль предателя, и оттого форс держит?
Лагерь сторонкой обошли, перевалив через ближайшую сопку, прямо к сгоревшей буровой вышли, но — с противоположной от лагеря стороны.
— Вот она — кварцевая жила, — эстонец провёл ладонью по неровной каменной поверхности.
Ник надрал ягеля, намочил в ближайшей луже самый пышный пук, тщательно протёр кварцевые выступы.
Да, солидная жила, толстенькая, сантиметров семьдесят будет. И сам кварц правильный, молочно-белый, в таком рудные вкрапления обычно и встречаются.
— Ведь это — олово? — спросил Ник, водя пальцем по тонкому серебристому прожилку, пересекающему жилу на всю её ширину.
— Да, это оловянная руда с небольшим содержанием серебра, — подтвердил Эйвэ. — И золото здесь есть, примерно одна сотая процента.
Прошёл Ник вдоль жилы — везде оловянные нити по кварцу змеились.
— А вон там, — Эйвэ показал пальцем наверх, — я тот золотой самородок и нашёл, вы его в Магадане видели. Помните, на лягушку похожий, я его так и назвал — "Жаба".
Самородок Ник помнил, действительно — красавец, весом чуть меньше килограмма, что весьма солидно. Только вот на нём вкрапления кварца были совсем другого цвета — светло-лилового.
Полезли по склону, вот и гнездо, где самородок находился.
— Чем вы его извлекали отсюда? — спросил Ник, осматривая неровные края гнезда.
— Рукой, чем же ещё? Он достаточно свободно в гнезде сидел, шатался. Потянул слегка — он и поддался сразу.
— Вас это не смутило? Ведь, по идее, он должен был составлять с кварцевой породой единое целое?
— Это южный склон, — передёрнул Эйвэ плечами. — А «южак» — очень сильный ветер, порывами дует, эрозия осуществляется ускоренными темпами.
— Бросьте, Маркус, — Ник впервые назвал эстонца по имени. — Эрозия эрозией. Но как вы объясните, что на «Жабе» вкрапления кварца лиловые, а здесь, — рукой на жилу показал, — весь кварц молочный?
Погрустнел Эйвэ, явно занервничал.
— И вы заметили? Да, это и меня смущает, до сих пор объяснения этому факту не нашёл. Вы что же, считаете, что самородок сюда подложили специально? Но зачем?
— Как вы нашли самородок? Вспомните все обстоятельства, — попросил Ник.
Наморщил Эйвэ лоб, губами беззвучно зашевелил, минуты через две озвучил свои воспоминания:
— Было раннее утро. Июль месяц. Очень тёплая погода стояла. Антициклон продолжительный. Небо ясное, голубое. Мы с капитаном Курчавым вдоль склона шли. Вдруг Пётр Петрович говорит: "Смотри, Маркус, там наверху что-то блестит! Ярко так! Что это может быть?" Я и полез наверх. Пётр Петрович, он же пожилой уже, ему трудно. Забрался я сюда, нашёл «Жабу». Вот, пожалуй, и всё.
— Значит, Пётр Петрович, — насмешливо протянул Ник.
— Не подумайте, что я пытаюсь на капитана Курчавого тень бросить! — взорвался Эйвэ. Его лицо покраснело от гнева, белыми пятнами пошло. — Я всё прекрасно понимаю, Никита Андреевич! Вы меня подозреваете, это я, по-вашему, главный враг! Это я — предатель! А что, железная логика. Сперва самородок с другого месторождения в гнездо подложил, чтобы искали не в том месте. Потом «пятнистым» о вас с товарищем Сизых сообщил. Навёл, как тут принято выражаться. Так что арестовывайте меня! Хватайте, сажайте, пытайте!
— Успокойтесь, Маркус, — посоветовал Ник разошедшемуся эстонцу. — Арестовать я вас всегда успею. А что, считаете, нет причин — вас подозревать?
— Есть, конечно, — тут же помрачнел Эйвэ. — Железобетонные основания имеются. Значимые и серьёзные. Если честно, то я безмерно удивлён вашей мягкости. Если бы мы с вами поменялись местами, то вы, Никита Андреевич, давно бы были арестованы. Мало того, и допрос с пристрастием уже завершился бы! С жёстким пристрастием, — уточнил.
— А вы, Маркус, явно нездоровы, — продолжал балагурить Ник, отсрочивая момент принятия непростого решения. — Вам к психиатру надо. Эк, с каким наслаждением вы о допросе с пристрастием говорили. Ещё чуть-чуть, и слюнки потекли бы, вожделённые. От нормального человека до маньяка закостенелого — шаг один…
— Всё шутите? — проворчал Эйвэ. — Может, серьёзно поговорим, по душам, как вы, русские, любите?
Не успели по душам поговорить.
Со стороны лагеря раздался истошный визг, а через несколько минут — громкие выстрелы.
Кто-то размеренно палил из винчестера: выстрел, десятисекундная пауза, выстрел, пауза…
Похоже, опять крупные неприятности подкрались, незаметно так, мимоходом.

Глава тринадцатая
Мины над тундрой

Неприятности были, конечно, только не крупные, а так — среднего порядка.
По склону поднялись сугубо на карачках, обдирая ногти об острые камни.
К лагерю уже бегом припустили, сил не жалея, с пистолетами в руках.
Прибежали, а там картина маслом выставлена на всеобщее обозрение: художник Репин, "Доигрались белы лебеди!" называется.
Все солдаты и штатские перед остовом сгоревшей буровой были выстроены, перед ними винтовки беспорядочно валялись, гранаты. Чуть в стороне семь бойцов в защитной форме корчились на земле, стонали и всхлипывали.
Перед строем Сизый неторопливо прогуливался — в компании с трофейным винчестером, постреливая время от времени под ноги стоящим в строю.
— Танцевать, суки рваные! — орал Лёха после каждого выстрела. — Я вас научу дисциплине! Разбаловались, разучились мозгами шевелить! Совсем уже фишку не рубите, лузеры долбанные! Равняйсь! Смирно! Танцевать, так вас растак! — И новые выстрелы, только камушки мелкие во все стороны летели.
За Лёхой Айна невозмутимо шла, перезаряжая сменный винчестер. Когда у Сизого патроны в магазине заканчивались, он винтовку Айне передавал, заряженную забирал. И по новой всё продолжалось…
"Смотри-ка, — умилился про себя Ник. — Не забыл Лёха-то про «лузера»! Растёт человек, совершенствуется!"
В глубине души он и про себя знал, что «растёт». Ещё тогда, в певекской землянке, когда в зеркало посмотрел, что над бочкой умывальной висело, многое понял.
Строгое такое лицо увидел: в уголках губ морщинки жёсткие прорезались, глаза — колючие, холодные, со стальным отливом. Будь у него раньше такие глаза, вряд ли Ахмед, тварь дешёвая — если по-взрослому посмотреть, — решился бы на настоящие военные действия. Приссал бы, гнида понтовая, — как распоследний кот помоешный, поражённый ранним простатитом…
"И ничего нет в том странного, — внутренний голос прошелестел. — Мы обстоятельства изменяем. Обстоятельства изменяют нас. Главное — не прогибаться перед ними, марку держать…"
Выяснилось, что во время обустройства лагеря один из солдатиков, истосковавшийся по женской ласке, непочтительно Айну за мягкое место ущипнул, охальник.
Айна — она девчонка простая, добрая и трепетная — в мирное время.
Но в таких вот случаях — решительная и очень даже предсказуемая.
Не раздумывая, полоснула незадачливому ухажёру охотничьим ножом по наглой физиономии.
Ну, так, по её понятиям, полагается поступать в этакой ситуации. Пусть ещё спасибо скажет, недоумок озабоченный, что не по горлу чиркнула. Будь у Айны настроение чуть похуже, запросто могла бы, со всем удовольствием!
Боец, естественно, завизжал на всю тундру: самки песцов в норах своих глубоких, тайных, окотились преждевременно.
Товарищи пострадавшего обиделись и решили наглую чукчанку поучить уму-разуму.
Тут и Лёха на шум неторопливо подошёл, класс рукопашного боя продемонстрировал. Кто-то из солдат за винтовку схватился, ну и понеслось…
Сизый — мужик серьёзный: двоим ухарям ляжки прострелил, остальных разоружил, по чавкам наглым надавал, построил — решил провести политинформацию.
С одной стороны, не по Уставу Лёха поступил, превысил разрешённую меру воздействия на подчинённых. С другой — проявленная жёсткость полностью соответствовала нынешней непростой ситуации.
Серьёзно всё складывалось, совсем даже непрозрачно, какие уж тут бирюльки?
Ник отодвинул Сизого в сторону, сам решил пообщаться с народом.
— Смотрю — вы так ничего и не поняли, — заявил недобрым голосом. — Видите этот знак? Все видят? Кто на нём изображён? Правильно — товарищ Сталин, Иосиф Виссарионович, наш Вождь и Отец! Так вот, я имею право расстрелять любого человека на вашей поганой Чукотке! Без всякого суда и следствия! Любого, кто мне не понравится! Хоть генерала, хоть самого секретаря крайкома! Просекли? Если бунт поднимите, перестреляете нас, то как по рации с Магаданом собираетесь общаться? Если сеанс связи хоть один пропустить, то через сутки здесь полк парашютистов высадится. Кого живого найдут — в Москву отправят. Там товарищ Сталин лично с вас кожу сдерёт — узенькими лоскутьями! А товарищ Берия лично глазёнки ваши бесстыжие ножиком ржавым расковыряет! Ясно вам, недоноски облезлые?
Ещё минут десять Ник ораторствовал, применяя цветистые выражения и образы.
Проняло всех, несколько служивых даже описались прямо в строю — от обещанных ужасов. Образцовый порядок был восстановлен. Раненых перевязали, оружие бойцам вернули, первых часовых на сторожевые посты отправили — по двое на каждый: один — командир поста, второй — его помощник. Всем командирам Ник по ракетнице выдал с набором цветных выстрелов. Систему оповещения через разноцветные ракеты он сам придумал, чем и гордился. Красная ракета обозначала: "Тревога, противник в прямой видимости, срочно требуется подмога". Зелёная: "Наблюдаю непонятные объекты, будьте настороже". И наконец, жёлтая: " Попал в беду, прошу о помощи, но — будьте бдительны".
Оглядел Ник лагерь — хорошо у Сизого получилось, с умом. Шесть армейских палаток в один ряд выстроились — с севера на юг. За самой южной палаткой склад под брезентовым тентом расположился — действенная защита от главенствующего здесь ветра, "южака".
С северной стороны походную армейскую кухню установили, из досок стол сколотили, пристроили рядом длинные скамейки. Рядом с кухней шест обнаружился, на нём стрелка-указатель, направленная на ближайшую сопку. На стрелке надпись: "Туалет — 500 метров". Как говорил один из незабвенных героев Сани Бушкова: "Это — нормально".
Эстонца Ник решил пока не арестовывать, только браунинг у него забрал и значок заветный, с профилем Вождя, да от рации отлучил.
— Вы, Маркус, ведите себя прилично, оно и обойдётся, — озвучил Ник своё решение. — Главное, к рации не подходите. Штатным радистом я старшину Сизых назначаю, в качестве заслуженного повышения.
Лёха тут же захотел все точки над «и» расставить:
— Если он, морда чухонская, к рации ближе, чем на десять метров подойдёт, то я из него решето сделаю, продырявлю во всех местах интересных! Как тебе, командир, такой финал театральной постановки?
— Да фиолетово мне, — Ник отмахнулся.
— Что это — "фиолетово"? — Сизый не въехал.
— Ну, всё равно мне, понимаешь? Делай, как знаешь. Как нужным сочтёшь. Понял теперь?
— Теперь понял! — улыбнулся Лёха. — Всё равно непонятно, при чём здесь это — "фиолетово"…
Если по правде, Ник эстонца не арестовал вовсе не из-за гуманистического мировоззрения. Просто без Эйвэ было не обойтись: необходимо было плановые точки скважин, отмеченные на карте, перенести на реальную местность. Теодолит и нивелир в наличие имелись, да вот пользоваться ими Ник не умел. Потому и пришлось доброго мальчика из себя изображать, интеллигентного до мозга костей…
Целые сутки Эйвэ по нагорью со своими приборами скакал, высчитывал что-то на листе бумаги, перепроверял. Лёха с Ником таскали за ним рейки полосатые, безропотно с места на место переходили, статуи неподвижные изображали — с теми рейками в обнимку.
В конечном итоге, наметили места для шести скважин.
— Подсекаем жилу в самых перспективных местах, — азартно объяснял Эйвэ, водя карандашом по геологической карте, забыв о своём статусе подозреваемого номер один. — Под острым углом обязательно, тогда длина керна под метр двадцать получится, оптимальная — для полноценного анализа. И глубина скважин — нормальная совсем, в районе двадцати пяти — двадцати семи метров, не больше.
— А ежели там заместо золота один только хрен голимый обнаружится? — скорчил кислую гримасу недоверчивый Лёха. — Тогда что? К Певеку двигаемся, с головами поникшими, баночки с вазелином приоткрыв?
— Зачем к Певеку? — оптимистически улыбнулся в ответ Маркус. — Ещё две перспективные точки имеются. Чуть дальше по нагорью, в восточном направлении. Там тоже приличные самородки в горных породах находили раньше…
Магадан информацией не баловал. На вопросы об успехах второй группы на реке Белой отмалчивался, требовал значимых результатов. Петренко настаивал на усилении охранного режима, советовал дополнительный взвод солдат в Певеке затребовать. Курчавый и вовсе — в Анадырь переехал…

Пришло время переходить непосредственно к буровым работам.
Полноценный копёр над станком решили не сооружать — по причине тёплого летнего сезона. Ограничились только брезентовым навесом — на случай сильных дождей.
С караваном прибыли трое штатских, это Эйвэ с певекской зоны зэков, имеющих в прошлой жизни отношение к машинам и механизмам, реквизировал.
Зэки и зэки, что из того? Сбежать-то им отсюда некуда — одна тундра неприветливая кругом.
А если и сбегут, тоже ничего страшного. Всё равно помрут от голода — в самом обозримом будущем. Не все же голыми руками песцов могут ловить и пожирать их в сыром виде, без соли и специй…
Один из прибывших раньше трудился судовым механиком, другой преподавал теоретическую механику в Казани, третий оказался сверлильщиком с Путиловского завода.
Все по пятьдесят восьмой статье проходили, значит, люди правильные, мыслящие.
Совместными усилиями собрали буровой станок, шланги необходимые присоединили, в гидравлическую систему масло специальное залили, в баки двигателей — бензин.
— Что, можно уже начинать? — проявил нетерпеливость Лёха.
— Где-нибудь через сутки и начнём, — согласился Ник. — Осталось только установить ёмкость для промывки скважины, буровой раствор качественный приготовить да коронку алмазную навернуть на колонковую трубу.
Выяснилось, что Эйвэ вместо мыла привёз пять бочек ворвани — жира китового, неочищенного.
— Где же я вам в Певеке достану двести килограммов настоящего мыла? — оправдывался эстонец, уже привычно опасаясь услышать очередное обвинение в саботаже и вредительстве. — Нет, ну где? Чем ворвань плоха? Из неё же мыло и делают! Очищает, отмывает отлично, какие претензии ко мне? Зачем вообще эти каменюги мыть? Не понимаю…
Объяснил Ник, что в данном случае мыло вовсе не для чистоты необходимо, просто на забое скважины буровая коронка очень сильно нагревается, а мыльная пена является отличным охладителем, превосходя многократно воду по своей эффективности.
Пришлось природную смекалку применять. В ёмкость для бурового раствора вылили бочку ворвани, обложили ёмкость щепками и досками, бензином наружные стенки бака облили, подожгли. Через десять минут ворвань нагрелась, даже закипела местами. После этого три солдата стали воду от родника вёдрами носить и в бак выливать, трое других — лопатами орудовать неустанно, пытаясь взбить пену. Потом ещё раз огонь разожгли, подогрели раствор, ещё раз, в шесть лопат уже, масловзбивальную машину дружно поизображали.
Получилось — на метр пена поднялась над ёмкостью, то, что надо!
Прикрутил Ник коронку со вставленным внутрь кернорвательным кольцом к трубе и подал команду эпохальную:
— Заводи моторы, мать вашу! Поехали!
Двигатели взревели, разбивая тысячелетнюю тишину тундры на миллионы мелких осколков. Олени, пасущиеся в полукилометре от буровой, дружно шарахнулись и разбежались в разные стороны, только пыль столбом поднялась.
Ник выжал сцепление, направляющая труба завращалась — всё быстрее, быстрее, нажал нужную кнопку — заработала гидравлика, буровой снаряд пошёл вниз, коронка коснулась поверхности земли…
Пошёл процесс. Скважина углублялась со скоростью два сантиметра в минуту, мыльная пена выносила из скважины шлам разрушенных горных пород, Ник посматривал на показания приборов и испытывал нечто похожее на щенячий восторг.
Как же давно он не занимался любимым делом, как давно! Вот же оно — настоящее: дикая тундра, безлюдье, бездонное синее небо, незаходящее солнце, одинокая буровая, забытая всеми богами на свете, алмазная коронка, уверенно погружающаяся под землю…
Свобода, одним словом!
Как же это он тогда, в той своей жизни, мог променять всё это на шумный затхлый офис, постоянную нервотрёпку, карьерные взлёты и падения, на нескончаемую и бестолковую погоню за презренными баблосами — в конце концов?
Через полтора часа прошли первые два метра, колонковая труба была уже полна, пора поднимать снаряд на поверхность. Лебёдки эта английская конструкция не предусматривала, поэтому трубы сугубо через шпиндель станка извлекались. Гидравлика снаряд наверх протащила, два солдатика вскарабкались на станину, колонковую приняли, вынесли на «улицу», уложили на деревянный настил.
Ник с трудом отвинтил буровую коронку, объяснил Сизому:
— Видишь, как её, родимую, прижгло? Значит, буровой раствор не оптимальный, будем думать, как улучшать. Соображать — чего ещё в него можно добавить. Да, поизносилась коронка. Если так дальше пойдёт — через два-три подъёма придётся её на новую менять. Расточительно это, неправильно. Ладно, сейчас посмотрим на керн, помоем его, разложим. Поднимай свой конец трубы, только осторожно, не высоко!
Лёха слегка приподнял колонковую, Ник извлёк из трубы, друг за другом, длинные цилиндрики выбуренных горных пород, разложил их на помосте.
Эйвэ подошёл, склонился над керном.
— Вот видите, горная порода прорезана прожилками кварца? Когда двадцать метров пробурим, сплошная кварцевая жила начнётся. А в кварце, будем надеяться, и золотосеребряные прожилки встретим, чем толще, тем лучше.
— Что, точно-точно двадцать метров пробурить надо? — засомневался Сизый.
Эйвэ неопределённо пожал плечами:
— Тут горные породы перемяты очень сильно, жила изгибается. Поэтому можем и на семнадцати метрах её встретить, можем — и на двадцати восьми. Как повезёт.
Решили, что для первого раза хватит, надо дать отдохнуть бедным ушам от грохота, а то ещё барабанные перепонки лопнут с непривычки.
Возле кухни сидела угрюмая Айна.
— Почему не сказали, что гром такой будет? — спросила строго. — Надо было сказать. Я бы оленей привязала. А теперь — разбежались они по тундре. Ловить надо. Долго ловить. Пока я ловлю — вы не гремите. Поймаю — гремите дальше. Хорошо?
Не хотелось Нику устраивать перерыв в буровом процессе — скважину завалить может, придётся всё заново начинать. Но и олени нужны: консервов, муки и круп не так и много оставалось, дней на двадцать всего. А оленя одного — на три-четыре дня хватало.
Пришлось двое суток всем дружно по тундре бегать, с Айной во главе, олешек отлавливать. Из девятнадцати голов нашли и поймали только двенадцать. Ник решил, что и этого достаточно, скомандовал дальнейшие поиски прекратить.
Возобновили буровые работы. За две полноценные восьмичасовые смены дошли до жилы. Буровую коронку сменили на новую, свежий раствор приготовили — к ворвани добавили несколько пачек соды. Знатная пена получилась, густая, едкая.
Но чистый кварц — это вам не габбро-диабаз какой. Скорость бурения резко снизилась, за час проходили всего сантиметров двенадцать-пятнадцать. Через десять часов непрерывного бурения скорость опять резко возросла, следовательно, прошли жилу.
Извлекли буровой снаряд из скважины — через шпиндель станка, труба за трубой, колонковую на поверхность вынесли, коронку открутили, керн извлекли.
Ник даже волновался немного. А вдруг — золото?
Помыли тщательно керн, осмотрели. Белоснежный кварц, красивый.
— Вот это — серебряные жилки, — Эйвэ пальцем показал. — А вот эти две, чуть желтоватые, видите? Здесь уже и золото имеется.
Обрадовался Сизый.
— Значит, нашли? — спросил, радостно приплясывая.
— Не совсем, — грустно улыбнулся эстонец. — С тонны кварца здесь чуть больше двух грамм золота получится. Это неплохо совсем. Но для его добычи целый горно-обогатительный комбинат строить придётся. Хлопотное это дело, долгое. Когда-нибудь, через много лет, может, и построят. Дети наши или внуки…
Ник усмехнулся про себя, он-то знал, что комбинат точно построят, через тридцать пять лет. А при комбинате — целый посёлок, со школой, детским садом. И назовут тот посёлок — «Майский». Не на этом месте, правда, построят — в двадцати километрах от Паляваама, к северо-востоку. Сам он в этом посёлке не бывал, читал про него только.

Дни полетели чередой, один за другим. Перетащили буровую на десяток метров, ещё одну скважину пробурили. Тот же результат, практически, разве что золотых прожилков уже не два насчитали, а целых четыре. Прогресс, но слабенький такой, неутешительный.
Начали третью скважину бурить, до кварца дошли.
Тут Ник решил выходной объявить, вернее, банный день. Надо же гигиену личную соблюдать, иначе и завшиветь можно.
Разбились на три группы, по очереди к Палявааму сходили, поплескались немного в его холоднющей воде, спины друг другу тряпками потёрли. Мало толку, конечно, но лучше, чем ничего.
Попытались китовую ворвань применить — для усиления помывочного эффекта, но ничего не получилось.
Размазываешь эту ворвань по телу, потом водой смыть пытаешься или тряпкой стереть, а не тут-то было! Не желает эта субстанция смываться-стираться до конца. Так на теле жирные полосы и остаются, а долгожданного ощущения чистоты так и не испытываешь.
— Послушай, — Ник решил получить консультацию у Айны. — А вот вы, чукчи, как умываетесь?
— Водой — очень редко. Удачу можно смыть, — очень серьёзно сообщила Айна. — А если хочешь стать чистым, то это просто. Идёшь на высокую сопку, когда «южак» сильно дует. Очень сильно. Раздеваешься. Совсем, — уже привычно метнула в Лёху лукавый взгляд. — Чуть китовым салом натираешься. Совсем немного. И стоишь на ветру. Хорошо так! Ветер всю грязь с тебя очищает. Только поворачиваешься иногда. Грудью, спиной, боками. Очень хорошо получается. Чистым становишься. Потом — мокрым ягелем надо обтереться. Хорошо обтереться — до красноты. И всё. А водой умываться — нельзя. Удачу смоешь. Только места специальные можно, — добавила, улыбаясь.
— А сколько часов там, на сопке — в смысле, прыгать на ветру надо? — заинтересовался Сизый.
Задумалась Айна.
— Про часы не знаю. Просто туда сытым надо приходить. Очень сытым. А уходить — когда сильно проголодаешься. Когда живот от голода запищит.

И чёрт их дёрнул Айну послушаться! Хотя, если бы не послушались, то оно и совсем плохо могло бы обернуться.
Дождались, когда «южак» задует по-настоящему, с подвываньями волчьими.
Наелись от пуза варёной оленины, винчестеры прихватили да и отправились на ближайшую сопку — очередной караул менять. Якобы начальство решило благородство проявить, дать простым солдатам отдохнуть по-человечески.
Принял Ник доклад у старшего по посту, ракетницу с цветными выстрелами в свой планшет спрятал, поблагодарил за хорошую службу.
Перекурили, подождали, пока сменённые бойцы спустятся с сопки, — чтобы циркового представления не устраивать, престиж командирский не ронять, — разделись догола и давай принимать воздушные очистительные процедуры.
И так под ветром поворачивались, и эдак. Причём решили обтираться мокрым ягелем не в самом конце, как Айна советовала, а регулярно, на протяжении всего мероприятия.
Надо признать, что определённый эффект свежести удалось всё же получить. С русской баней не сравнить, конечно, но тоже — неплохо совсем.
Молодцы чукчи, сообразительные ребята.
Через четыре часа у Сизого неожиданно аппетит проснулся, а у Ника из носа сопли потекли рекой, маленьким таким Паляваамом. Побочный эффект, надо думать…

Оделись, перекусили, тут оно и началось.
— Вз-ззз! — с правой соседней сопки донеслось.
— Вз-ззз! — с левой соседней.
— Бух, бух, — это уже из лагеря. Один разрыв — в районе кухни, другой — рядом с буровой.
— Это же «пятнистые» из миномётов палят! — прозрел Сизый. — Но там же, на сопках, у нас посты выставлены. Они что же, перерезали там всех? Не было слышно выстрелов, и ракет сигнальных не было! Как же умудрились, мерзавцы, подкрасться незаметно? Оттуда же вся тундра просматривается, до последнего кустика!
А в лагере — новые разрывы: вот мина прямо посреди оленьего стада разорвалась, вот другая — буровой станок накрыла.
"Достали-таки! — пронеслось в голове у Ника. — Нет у нас больше бурового станка. Что делать теперь?"
— Старшина Сизый! — скомандовал. — Приказываю уничтожить противника, засевшего на левой сопке! Я на себя правую возьму! Приступить к выполнению задачи! Встречаемся в лагере…

Глава четырнадцатая
Медвежья охота

Внимательно глядя себе под ноги, Ник бежал по склону сопки.
По противоположному склону, невидимому со стороны лагеря. Взрывов больше не было слышно. Понятное дело, попали в буровой станок, дальше уже можно не продолжать. Как говорится: "Сделал главное дело — отходи смело!"
Вот именно что — отходи. Только и оставался призрачный шанс — перехватить гада пятнистого на отходе.
Присмотрелся Ник к соседней сопке: а что, пожалуй, есть шанс, и не призрачный совсем, полноценный. Это со стороны лагеря сопка идеальным конусом представлялась, а теперь стало ясно, что с другой-то стороны она вогнута, что та парабола высшего порядка. Поэтому и кратчайший путь отхода только один — по самому дну этой параболической фигуры.
Эх, успеть бы только путь ему перерезать!
Ник попытался ещё ускориться. Он бежал уже вдоль склона соседней, нужной ему сопки, к тому месту, где склон обрывался, встречаясь с параболическим сечением впадины.
Пот, такое впечатление, выходил уже изо всех пор, сердце прыгало в груди с устрашающей частотой взбесившегося маятника, ноги превратились в две чугунные стопудовые чушки.
Ещё и мысли тревожные непрерывной барабанной дробью в мозгу стучали: что там с Айной, со всеми остальными, есть ли убитые, раненые, подлежит ли станок восстановлению и ремонту, цела ли рация?
Хорошо ещё, что солнце пряталось за облаками, было не так жарко, иначе давно бы выдохся окончательно, скучал бы где-нибудь в тенёчке.
Вот и нужное место: склон резко обрывался, словно его многие миллионы лет назад обрезали тупым гигантским ножом. Или кривым космическим тесаком рассекли на две части: одну часть на прежнем месте оставили, а вторую — уволокли куда-то, по неизвестной космической надобности.
Ещё одна помощь со стороны природы обнаружилась: относительно высокие и густые кусты голубики выстроились ровный ряд, явившись своеобразным продолжением склона сопки, сошедшего на нет.
Очень эффективное естественное укрытие, почти идеальное, если, конечно, противник по нужную сторону от этого кустарника находится.
Ник сдёрнул с плеча винтовку, прополз метров сто вдоль зарослей голубики, выбрал ровную площадку, идеально подходящую для засады, попытался привести дыхание в норму — вдруг через пару минут уже и стрелять придётся, желательно без промаха.
Успел, опоздал? Поводил стволом винтовки туда-сюда, держа указательный палец на спусковом курке.
В параболической лощине всё было спокойно, никаких признаков движения. Кроме Ника, только тишина здесь присутствовала, вековая такая, звенящая тонко и противно.
До вершины сопки километра два было, может, немногим больше.
Высоко в небе, прямо над его головой, кружил, абсолютно не шевеля крыльями, полярный кречет. Километрах в трёх на ребре, образованном пересечением конуса и параболы, обнаружилось маленькое светло-коричневое пятнышко. Похоже, молодой медведь вышел на променад. Знакомый мишка — когда буровая не шумела-тарахтела, он постоянно около лагеря отирался. Айна к нему совсем близко подходила, разговаривала с ним, чуть ли не с руки оленьими кишками и прочими субпродуктами кормила. Обещала через две недели сделать совсем ручным.

А это что ещё впереди, как раз там, где и ожидал? Показалось или…
Пожалуй, что — или…
Кустик лохматый со стороны вершины сопки следовал по дну лощины.
Неторопливо так передвигался — со скоростью очень пожилого пешехода.
"Качественный камуфляж, — оценил противника Ник. — Только вот чего это ты, братец, пешком передвигаешься? Я бы на твоём месте сломя голову улепётывал. Самоуверенность? Да ладно, не верю! После потери шестерых бойцов от этой самоуверенности и следочка крохотного не должно было остаться. Тогда что?"
Когда до «кустика» метров триста оставалось, стала ясна и причина такой неторопливости. Закамуфлированный противник волок на плече тяжёлый армейский миномёт, а за спиной, судя по всему, размещался ещё и неслабый рюкзак с боеприпасами. Конечно, с таким грузом не разбежишься.
"Что ж это он миномёт с оставшимися минами на вершине не бросил? Да и камуфляж этот тоже — лишние семь-восемь килограммов, — удивился про себя Ник. — Налегке давно бы уже ушёл, не рискуя понапрасну. Жадность? Рачительность? Просто — тупое выполнение приказов и инструкций? Как бы то ни было, попался ты, голубчик дорогой! Может, обнаглеть, попробовать живым взять? Да и допросить, как Эйвэ учил, с жёстким пристрастием?"
Решил не рисковать, ну его, жадность — вещь коварная. Вот самого этого миномётчика хозяйственного взять, к примеру, — давно уже в безопасности мог бы быть, сигаретки душистые покуривая под коньяк ароматный. Так нет же, не бросил ценную поклажу, не иначе — жаба задушила! Пожинай теперь плоды своей скупости…
Занял Ник стрелковую позицию, тщательно прицелился. Ну, ещё поближе подойди, дарлинг, ещё ближе!
До «кустика» метров двести полноценных оставалось.
"Ну, ещё сорок-пятьдесят пусть пройдёт, — решил Ник, — и достаточно".
Неожиданно из-за облаков выглянуло солнышко. И тут же, словно что-то заметив или просто почувствовав, «кустик» мгновенно упал на землю и затерялся среди множества настоящих кустов. Да и в небольшой ямке запросто мог укрыться, которых в тундре предостаточно.
В чём дело, что случилось?
Ах ты, чёрт! Это же значок с профилем Сталина, начищенный до зеркального блеска, злую шутку отколол. Отразился от его поверхности лучик солнца, пробежался по зарослям голубики, по куруманнику, по болотистым зеленоватым лужам, заметался из стороны в сторону, не зная, куда дальше направиться, да и ослепил «кустик» на мгновенье.
Нашёл, понимаешь, себе «кустик»! Под тем камуфляжем, наверняка, вояка опытный затаился, прожженный, виды видавший.
Теперь непонятно, кто за кем охотится. Кто же теперь — охотник грозный? Кто — потенциальная добыча?
Похоже, сам себя Ник в ловушку загнал. Теперь шевельнёшься неосторожно — ветки кустарника дрогнут, через секунду-другую пуля и прилетит, а то и парочка.
Как назло ветер стих, ни дуновения малейшего.
Задница получилась, полная такая задница, даже жирная местами.
Понятное дело, что и противник находится в такой же ситуации. Но от этого не легче.
Самый разгар полярного дня, поэтому теперь и не разойтись краями, никак не разойтись. Это если в другом географическом поясе находиться, то чего проще: как стемнело, так и расползлись в разные стороны.
А здесь так долго можно лежать — друг напротив друга, — несколько суток, а можно и дольше — до самого морковкиного заговенья.
Да, есть о чем подумать.
Только думать надо очень аккуратно, взглядом все кочки и кустики обшаривая, палец со спускового курка не снимая.
Чуть зазеваешься, и всё, кранты деревушке задрипанной.
"Что мы имеем? — рассуждал про себя Ник. — Имеем винчестер, три запасные обоймы к нему, две гранаты, нож охотничий и ракетницу с тремя разноцветными патронами: красный, зелёный, жёлтый. Если сигнальную ракету запускать, то только жёлтую: "Попал в беду, прошу о помощи, но будьте бдительны". Красную нельзя, так можно и своих под выстрелы подставить: ломанутся безоглядно на помощь, тут-то «кустик» многих и положит — без зазрения совести. А зелёная, она позже пригодится, на втором этапе. При этом ещё надо, во-первых, чтобы эту ракету жёлтую из лагеря засекли. Во-вторых, необходимо, чтобы Лёха там был. Только он знает, куда и зачем я отправился. А если его там не будет? Если его, не дай бог, ранили? Или, тьфу-тьфу, убили? С другой стороны, сам запуск этой ракеты сопряжён с нешуточной опасностью: дымовой след тут же противнику укажет, откуда ракету запустили. На таком расстоянии это с самоубийством граничит, тут же «кустик» в то место всю обойму выпустит, в гости не ходи. Хотя этими выстрелами он и своё месторасположение чётко обозначит. Такие вот пироги — взаимоопасные. Русская рулетка, если точным быть. А если попробовать немного схитрить, совсем чуть-чуть?.."
Разорвал Ник свой носовой платок на тоненькие лоскутья, в одну «верёвочку» связал, не переставая при этом внимательно наблюдать за окрестностями.
Нет, коротковато будет, метра два всего.
Осторожно, не торопясь, стараясь не делать резких движений, ухитрился распороть на отдельные полосы всю свою гимнастёрку — не снимая, прямо на теле. Значок со Сталиным в карман штанов запихал.
В конечном итоге, вполне приличный шнур получился — метров двенадцать в длину.
Теперь можно и попробовать.
Ракетницу надёжно закрепил в корнях карликовой берёзы, зарядил жёлтым патроном.
Конец своей «верёвочки» к спусковому курку ракетницы привязал, отполз вдоль кустов голубики на всю длину шнура, за камушком затаился.
Ну, поехали, благословясь!
Дернул сильно за «верёвочку», громкий хлопок, жёлтая ракета, оставляя за собой чёткий дымовой след, взметнулась вверх.
Ничего не случилось, совсем ничего!
Почему же он не стреляет? Может, и нет там его, отполз в сторону, а Ник и не заметил?
Минут двадцать Ник выжидал, напряжённо всматриваясь вдаль через тесно переплетенные ветки голубики. Ни малейших признаков движения.
Решил подобраться к ракетнице, перезарядить её. Уже начал ползти, да что-то остановило его в последний момент, вернулся назад.
А ещё секунд через пять и выстрелы загремели, пули защёлкали совсем рядом, одна из них, судя по звуку, попала прямо в ракетницу. Очевидно, невидимый противник стрелял сразу из двух стволов, похоже, из двух специальных дальнобойных пистолетов, стараясь максимально плотно накрыть место запуска сигнальной ракеты. Огонь был настолько частым и беглым, что об ответных выстрелах можно было даже не помышлять, оставалось только лежать лицом вниз, вжавшись в землю, и слушать весёлые песенки пуль, пролетающих в непосредственной близости. Выстрелов двадцать, если не больше, прозвучало.
Почему же «кустик» сразу не стрелял, зачем двадцать минут выжидал? Ответ сам собой напрашивался: потому что опытный, битый, с потрясающей выдержкой. Заметил всё-таки, как кусты шевельнулись, когда Ник к ракетнице решил подползти.
Хорошо ещё, что вовремя остановился, прислушавшись к смутным сомнениям.
"Мы тоже не лыком шиты", — усмехнулся Ник.
Как только отгремели выстрелы, он тут же переместился к ракетнице и зарядил её зелёным патроном — риск был минимальным, противнику тоже надо оружие перезаряжать. Слава Богу, меткий выстрел только ручку ракетницы расколол, не повредив главного механизма.
Обратно за камушек отполз, кончик «верёвочки» в руках сжимая.
Теперь оставалось только одно — ждать и, конечно, бдить неустанно.

Через два часа на вершине сопки показались тёмные фигурки, одна — чуть повыше прочих. Понятно, это свои прибыли с Сизым во главе — жив, курилка! Молодцы, заметили всё же желтую ракету. Уже веселее!
Дернул Ник за шнур, взлетела вверх зелёная ракета: "Наблюдаю непонятные объекты, будьте настороже".
Будем надеяться, что Лёха поймёт, в чём дело. А если и не поймёт, то засечёт, где Ник прячется.
Тем более что в этот раз у «кустика» нервы сдали: тут же открыл ураганную беспорядочную стрельбу. А может, просто не заметил, что на вершине сопки появились люди. Всё вперёд глядел, Ника высматривал. На этот раз противник и стрелял уже не так кучно, две пули даже в камень попали, за которым Ник укрывался, — сомневается, наверное, нервничает.
Теперь и его месторасположение Сизый засёк, пусть теперь думает, что дальше делать.
Одно смущало: у «кустика» миномёт был. Нику он на маленьком расстоянии не страшен, а вот вершина сопки располагалась на удобном удалении для прицельного миномётного огня, как бы не случилось чего — совсем уж паскудного.
Ник с удвоенным вниманием осматривал все подозрительные кочки и кусты и был готов стрелять в любой момент, уже не думая о собственной безопасности.
Возможно, Сизому те же мысли в голову пришли: на вершине тёмных точек больше не наблюдалось, то ли отошли, то ли просто-напросто залегли, спрятались от греха.
Вдали прогремел гром. Ник оглянулся назад: со стороны моря грозно надвигались чёрные тучи, сверкали редкие молнии.
Стало понятным, почему «кустик» вёл себя относительно спокойно, не дёргался. Когда начнётся настоящая гроза с ливнем, а, судя по цвету туч, надвигалась настоящая буря, улизнуть, раствориться, исчезнуть бесследно — оно куда как проще будет.
Ладно, ещё есть время, подождём, тоже проявим выдержку железобетонную.
А когда сильный дождь начнётся, то можно будет попробовать и вперёд продвинуться, навстречу противнику, — это называется "встречный бой". Вот тогда и гранаты пригодятся.
Прошёл час. Тучи надвигались достаточно медленно, но неотвратимо, ещё минут сорок и начнётся светопреставление, с последствиями непредсказуемыми…

Справа донёсся едва слышный знакомый свист. Ник повернул голову, так и есть: под прикрытием оборвавшегося когда-то горного склона, чьим нынешним продолжением являлся плотный ряд кустов голубики, стоял Лёха Сизый, а за ним ещё трое — Эйвэ и два рядовых бойца.
Сизый сделал рукой условный знак: мол, приготовься, полная концентрация, не расслабляйся!
Знать бы ещё, к чему приготовиться, совсем было бы хорошо…
Дальше последовал настоящий цирковой номер. Лёха отошёл далеко назад, начал разбег. В этот же момент Эйвэ высунул из-за скалы ствол винчестера и открыл огонь — в направлении спрятавшегося «кустика». Явно мимо, но, безусловно, с определённым психологическим эффектом. Старая такая шутка, с бородой, всем известная, но — действенная.
"Смотри-ка ты, Сизый-то крепко эстонцу поверил, даже оружие дал. Не боится, что тот ему в спину шмальнёт", — успел отметить Ник.
И сам тут же последовал примеру Эйвэ, причём его выстрелы были гораздо опаснее для противника.
Лёха под прикрытием этого "заградительного огня" стрелой пролетел вдоль зарослей голубики, ловко выполнил завершающий кувырок и растянулся рядом с Ником.
Эйвэ же продолжал лупить в белый свет обойму за обоймой, принимая от солдат сменные винчестеры.
Скоро «кустику» это надоело, и он метким одиночным выстрелом выбил из рук Эйвэ винчестер. Было видно, как эстонец за скалой сидит на корточках, зажав ушибленную руку между коленей. Лёха громко свистнул — на всю тундру, причём так, что определить место, откуда свистнули, было невозможно, создавалось впечатление, что этот звук пришёл напрямую из чёрных туч. Это он Эйвэ знак подал — о временном прекращении стрельбы.
— Доложи, что там. Только коротко, — шёпотом попросил Ник.
— В лагере двое убитых и пятеро раненых. Оленей у нас больше нет, — так же тихо начал перечислять Сизый, на удивление коротко и ёмко. — Половину убило, остальные с осколочными ранениями по тундре разбежались. Станку буровому полная хана: один двигатель сгорел, колонковую трубу прямо в шпинделе согнуло и заклинило, с гидравликой проблемы — шланг главный перерубило, всё масло из системы вытекло. Рацию на клочки мелкие по тундре разметало. Остальное — мелочи. Хорошо ещё, что ни одна мина в склад не попала, а то рванули бы бочки с бензином — до небес….
— А что с постами на сопках?
Лёха глаза в сторону отвёл.
— Всех четверых гады порешили. Стрелами из лука железного. Эйвэ говорит, что такая штука называется «арбалет». В хитрые костюмы, подставщики, вырядились: сплошные ленточки цветные, лоскутки разноцветные, сразу в тундре и не заметишь. Подползли незаметно, и метров с трёхсот из этих арбалетов поснимали часовых. Те, наверное, и не поняли ничего. На своей сопке я миномёт нашёл, мин с пяток, костюмчик этот лоскутный, арбалет со стрелами. А самого «пятнистого» так и не догнал, извини уж, командир!
— А Айна где? Ничего с ней не случилось?
Вот здесь Лёха заулыбался — весело, широко, насмешливо.
— Она за медведем пошла, — сообщил подчёркнуто равнодушно.
— За каким медведем? — опешил Ник. — Зачем ей медведь сдался?
— Ну, командир, ты даёшь, — притворно удивился Лёха, рисуясь откровенно и беззастенчиво. — Охотиться будем. На этого твоего «пятнистого». Пока буря не началась, а то смоется ещё. Знаешь ведь, что такое псовая охота? Это когда собаки дичь прямо на охотников гонят, а те на своих номерах ждут, караулят. Вот и мы сейчас в эту игру поиграем. Мы — охотники, а медведь свору собачью заменит, на нас «пятнистого» погонит. Медвежья охота такая! Как тебе, командир?
— Хватит языком молоть, — устало поморщился Ник. — Толком объясни, если не трудно.
Лёха возбуждённо свой седой ёжик взъерошил.
— Это Айна придумала. Понимаешь, когда я на вершине сопки тот костюмчик стрёмный нашёл, то брать его с собой не стал — тяжёлый он очень. Только кусочек от него небольшой отрезал, чтобы тебе потом показать. Айна понюхала его, кусочек то есть, и говорит, мол, запах от него очень сильный, приметный. А потом и всё остальное сообразила, она у меня такая! Сейчас Айна медведя на вершину сопки отведёт, даст понюхать эти ленточки-лоскутки и попросит его что-нибудь похожее отыскать. Мишка «пятнистого» вспугнёт, тут уже мы в дело впишемся, повяжем родимого, если повезёт. Или пристрелим заразу, на худой конец.
— Лёха, ты что, совсем дурак? — разозлился Ник — Сколько тебе лет? Четырнадцать, пятнадцать? Вон весь уже седой, а туда же! Всё наивного простачка из себя строишь! Где ты слышал, чтобы дикого медведя можно было о чём-то попросить? Где, когда? И на незнакомые посторонние запахи медведям наплевать. Осторожные они очень, для них незнакомый запах — сигнал опасности. А чтобы мишка по следу шёл, прямо как лайка породистая, так это вообще — сказка натуральная, охотничья байка барона Мюнхгаузена. Может, уже пора всё же за ум взяться?
— Не понял, — напрягся Сизый. — Ты это намекаешь, что Айна мне всё наврала? Развела коварно, как последнего лоха малолетнего? А годков мне — сорок уже стукнуло, — обиделся напоследок.
— Наврала, не наврала… Может, и не врала, просто всей правды не сказала. Или говорила, а ты что-то не так понял. Женщины, они такие, неоднозначные — почти всегда…
Сизый усиленно морщил лоб, пытаясь переварить полученную информацию.
— То есть получается так, что Айне серьёзная опасность может угрожать? — прозрел запоздало. Даже попытался на ноги вскочить и тут же рвануть на помощь своей симпатии. Насилу Ник его удержал, на плечи навалился:
— Пристрелят ведь идиота! Раньше надо было думать! Сейчас поздно уже, представление начинается….

На вершине сопки появились две фигурки: одна — совсем крошечная, тёмная, другая — светло-коричневая, заметно превосходящая первую по размеру.
Фигурки хаотично перемещались по вершине, вот замерли возле начала обрывистого склона, почти слившись друг с другом в единое целое.
Вот уже только светло-коричневая точка видна, тёмная же вовсе пропала.
На Сизого страшно было смотреть: лицо побелело — до синевы покойницкой, на лбу выступили мелкие капельки пота, губы предательски задрожали.
Вдруг тишину ущелья прорезал громкий крик…
Нет, не так.
Вдруг, заглушая громовые раскаты, раздался, такое впечатление — слышимый даже в Магадане, невероятный по громкости вопль, полный ужаса, боли, страданий и всеобъемлющего страха…
Потом, по прошествии некоторого времени, Ник не переставал удивляться: как это Сизого тогда инфаркт не хватил или инсульт какой?
Знатный такой был вопль, куда там всяким американским ужастикам.
А уже через мгновение светло-коричневая фигурка понеслась (закувыркалась, покатилась, запрыгала, замелькала) вниз по склону с неимоверной скоростью.
Хорошие бегуны стометровку секунд за одиннадцать пробегают.
Так вот, мишка этот раза в два быстрее летел по прямой. Летел и орал (визжал, вопил, надрывался, оглашал окрестности) благим матом.
Неожиданно всё это произошло, внезапно, Ник даже опешить не успел.
И двух минут не прошло, а медведь уже рядом, совсем близко от предполагаемого схрона противника.
"Кустик", похоже, тоже несказанно удивился происходящему. Но головы не потерял, в панику не ударился, не побежал бестолково, до последнего момента выжидал, надеялся, что беду мимо пронесёт.
Только когда до медведя (до урагана тропического в медвежьем обличье) метров двадцать оставалось, вскочил на ноги и открыл огонь из двух пистолетов.
Если даже и попал, то мишка этого не заметил, пронёсся, не останавливаясь, прямо по «пятнистому», в доли секунды сбив того с ног.
— В сторону сдёргивай! — истошно завопил Лёха.
Еле отпрыгнуть в стороны друг от друга успели, медведь между ними вихрем пронёсся — куда там скорому поезду курьерскому, отдыхает — тихоход.
На Ника только гнилью немного пахнуло, обернулся — а крохотное светло-коричневое пятно вдали уже мелькает
Переглянулись с Лёхой и перебежками короткими — от кочки к кочке — рванули к "кустику".
Напрасно опасались на встречную пулю нарваться, клиент, что называется, качественно дозрел, по-настоящему.
"Пятнистый" был без сознания, одна рука откинута в сторону — ломаной безжизненной линией, камуфляж спереди в клочья разорван, на безволосой груди видны глубокие следы от медвежьих когтей, крови кругом — озеро небольшое.
Сизый свою гимнастёрку на «бинты» изорвал. Прежде чем раненого перевязать, щедро тому на грудь пописал.
— Это чтобы раны не загноились, — без тени смущения объяснил. — Когти-то у медведя грязные. А это вообще — след от задней лапы. Тут дезинфекция просто необходима! Дорогая нам добыча досталась, жалко будет, если заражение крови начнётся. Небось, его Москва сразу к себе затребует. Помрёт, мерзавец, по дороге, а нам отвечай потом по всей строгости…
Минут за десять оказали «пятнистому» первую медицинскую помощь: грудь тщательно перевязали, руку, в нескольких местах поломанную, пристроили в лубок из ивовых корней.
Пленному где-то под пятьдесят было, крепкий ещё мужичок, лицо волевое, мужественное — вылитый Брюс Уиллис, герой, спасающий мир.
Ник из ближайшей тундровой лужи принёс в пилотке воды, на лицо «пятнистому» побрызгал, по щекам его, родимого, похлопал.
Застонал герой, мир спасающий, открыл глаза, мутным взглядом огляделся вокруг, в сторону кровавой слюной сплюнул, усмехнулся вымученно:
— Ваша взял. Плёхо. Кто из вас есть Иванофф?
Ник руку вверх поднял, как примерный школьник.
— Вот ви какой, — пробулькал кровью «Уиллис». — Хотел с вами много говорить. Не получится. Плёхо.
— Да ладно тебе, братан, — Сизый решил гуманизм и милосердие проявить. — Успеем мы ещё с тобой набазариться. Даже надоедим потом друг другу. Сейчас мы тебя, дорогой ты наш, возьмем под белы рученьки, пока дождь не начался, до лагеря дотащим. Там подлечим, спиртика дадим хлебнуть! Оклемаешься обязательно, Москву ещё увидишь, по Кремлю походишь!

"Пятнистый" ещё раз взглянул на Ника — печально и загадочно, словно что-то важное хотел сказать на прощание, — и вцепился зубами в воротник своей куртки.
Раздался треск раздавленного стекла, голова «Брюса» откинулась в сторону, глаза широко распахнулись, затуманились, подёрнулись молочной плёнкой…
— Что это было? — искренне удивился Лёха. — Он что же — умер?
— Что было, что было, — в сердцах передразнил друга Ник. — Цианистый калий это был. Пора бы тебе, сорокалетний ты наш, образованием своим заняться, Агату Кристи почитать, других умных людей…
Обшарил Ник карманы покойника, ничего путного не нашёл, только вот женскую фотографию одну. Красивая такая девчонка — вылитая Джулия Робертс, даже посимпатичней…

Тем временем и Эйвэ с солдатами подтянулись из-за скалы, не намного тучи чёрные обогнав.
— Вот, чёрт побери! — расстроился эстонец. — Я уж думал, что живьём этого зарубежного врага народа взяли! Думал — допросим, он назовёт имя настоящего предателя. С меня, наконец, все подозрения снимут. Не повезло опять!
По крутому склону вверх пошли, скорым шагом. Через тридцать минут вышли на вершину сопки. Там их Айна дожидалась.
Не просто дожидалась, а, времени не теряя, уже двух погибших часовых похоронить успела. Уложила тела в естественной природной выемке, крупными камнями завалила — чтобы мелкие грызуны косточки не смогли растащить, — в изголовья могил воткнула крестики из берёзовых веточек.
Лёха к ней подошёл, покашлял нерешительно, крепко за руку взял.
— Послушай, душа моя, это что же такое получается, а? Ты меня обманула?
— О чём это ты, Лёша? — Айна сделала круглые глаза.
"Ого, уже «Лёша», — отметил Ник. — Сизого так, небось, только мама и называла — в далёком счастливом детстве".
— Как — о чем? — сразу закипел Лёха. — Сама говорила, что попросишь медведя, он по запаху и найдёт «пятнистого». А что на самом деле было? Почему это мишка нёсся по тундре сломя голову, как зэк из изолятора, не дожидаясь, когда вышак в исполнение приведут? Почему орал, как будто ему в задницу напильник вставили?
— Не знаю, что это — «напильник», — невозмутимо ответила Айна. — Я медведю в зад острогу вставила. Ту, которой мы рыбу били. Только наконечник смазала. Желчью из евражка. Она едкая. Очень сильно щиплется. Только так медведя можно попросить — чтобы бежал быстро. А та тряпка сильно чужим пахла. Я её перед склоном положила. Перед обрывом. На тряпку — печень оленя, очень много. Самую свежую печень. Медведь её очень любит. А тут запах чужой, сильный. Медведь думает, что чужой близко ходит. Может печень отнять. Очень торопится, ничего вокруг не видит. Он печень ел, Айна сзади подошла. Острогу воткнула. Больно ему. Желчь евражка ещё сильно щиплет. Он и побежал быстро. Острогу с собой унёс. Жалко. Хорошая была острога, удачная….
Смеялись все — бесшабашно, до слёз, позабыв на время о потерях и грядущих проблемах. Эйвэ даже по земле валялся, по булыжникам перекатываясь, совершенно не вспоминая о том, что он — невозмутимый эстонец, несправедливо подозреваемый в гнусном предательстве и носящий по этой причине маску вечной вселенской скорби…
Один Сизый не смеялся, застыв одиноким столбом, словно его по голове пыльным мешком шандарахнули из-за угла…

Гигантская молния, уродливо изогнутая в десяти местах, ударила в вершину соседней сопки. Как раз в то место, где совсем недавно Ник с Сизым принимали свои воздушные очистительные ванны. Громовой раскат, прилетевший через несколько секунд, больно ударил по ушам, заставив присесть на корточки.
Резко стемнело.
С той стороны, куда удрал несчастный медведь, послышался угрожающий гул.
Нику стало по-настоящему неуютно: прямо на них, неумолимо, как беспощадный рок, надвигалась жёлто-стальная стена дождя.
Настоящая стена — монолитная, равнодушная, страшная…

Глава пятнадцатая
Его звали Че

Это был совсем и не дождь, и даже не ливень. Просто с неба падали, совершенно отвесно, толстые и частые струи воды.
Абсолютно ничего не было видно: стоящий в метре человек только угадывался — смутный размытый силуэт, неясный и похожий на того призрака, увиденного когда-то на старинном кладбище… с жуткого похмелья, в разгар далёкой юности.
Со слухом та же история: вокруг — только гул водяных струй и отдельные отрывки фраз, напоминающие переливы горного эха, услышанного ещё тогда, в Крыму, — на излёте последнего лета уходившего навсегда детства.
Нереальность происходящего была просто поразительной.
Ник нисколько не удивился бы, если по окончании этого странного природного катаклизма оказался бы в каком-нибудь другом месте этой планеты, совсем в другом времени…

Даже представилось: вот он руками раздвигает упругие струи дождя, делает шаг вперёд, а там — пальмы, белоснежный пляж, бирюзовое море, ласковый прибой и хрупкая девушка, тоненькая и беззащитная, с жёлтой розой в чёрных блестящих волосах…

Или нет, не так: он разрубает эти надоевшие струи остро отточенным мачете, и они, словно срезанные стебли сахарного тростника, покорно падают на тёплую землю. Два шага вперёд. А там — берег холодного мрачного озера. Совсем недалеко от берега — небольшой остров, на острове — приземистая крепость, сложенная из светлых северных камней. Лодки, полные неуклюжих вооружённых мужиков, одетых в зелёные смешные кафтаны, смело плывут на решительный штурм — под пушечными ядрами и мушкетными пулями. Грохот, яростные крики штурмующих, стоны раненых, пороховой дым, застилающий всё вокруг…
— Алексашка, твою мать! — вопит высокий мужик, обладатель абсолютно диких круглых глаз, которые того и гляди — выскочат из орбит. — Что ты тут делаешь, сучий потрох? Быстро на штурм, трусливый гадёныш! В первых рядах чтоб у меня…..

Привидится же такое!

Налетевший порыв ветра сбил Ника на землю, протащил несколько метров по гладким булыжникам, бросил на острые камни.
Голова встретилась с чем-то твёрдым, невыносимо захотелось спать, забыться, мысли закружились в странном хороводе и исчезли, все до одной, может — и навсегда…

Сперва вернулись только отдельные ощущения, за ними — отрывочные воспоминания о некоторых органах чувств, и, наконец, восстановилась главная человеческая функция — способность чётко и непреложно осознавать текущую действительность, какой бы горькой она ни была.
Ник лежал на вершине сопки, крепко обнимая замшелый валун.
Он старался совсем не обращать внимания на эти струи воды, падающие с неба и больно бьющие его в спину, и на этот страшный ветер, пытающийся оторвать его от спасительного камня.
Противно ныла ушибленная коленка, из носа в рот текла струйка тёплой солёной воды.
Кругом — рёв, визг, гул, завывания, стоны…
Ник знал одно — надо оставаться на вершине. Оставаться до полного окончания этого уродливого кошмара. Только здесь можно найти спасение.
На склонах сопки сейчас смертельно опасно: вниз стекают бушующие потоки воды, полные разноразмерных камней и разноцветной грязи.
Если даже удастся, не захлебнувшись в воде, добраться до подножия сопки, всё равно — многочисленные ушибы и переломы обеспечены со стопроцентной гарантией.
Откуда пришло это знание? А вот это вопрос, на который он и сам не знал ответа, но очень хотел бы знать.
В принципе, за себя он совсем не волновался, был уверен, что выкарабкается и на этот раз.
Но вот остальные, с ними-то что?
Оставалось только одно: надеяться на лучший исход, верить в чудо и ждать окончания этого светопреставления.
Тупо — ждать, ждать, ждать…

Что-то не так. Ник завертел головой: пришло ощущение, что произошло что-то важное, а он и не заметил. Но что? Что?
Только через несколько минут он всё понял. Просто вокруг стало очень тихо.
В тундру вернулась тишина.
Встал, опираясь обеими руками на спасший его валун, прислушался.
Тишина.
Наспех определился с собственными травмами.
Выбита коленная чашечка, на плече снова закровоточила так до конца и не зажившая рана, значительная гематома на затылке, левый глаз заплыл, нос распух и отказывался дышать.
Нормальный набор джентльмена, выжившего после очередного всемирного потопа. Главное — жив, ходить может, при необходимости и на спусковой курок нажмёт.
Так, а что у нас со спусковыми курками?
Понятно, полное ничего. Ни верного винчестера, ни браунинга, так ни разу и не проверенного в деле, в обозримых окрестностях не наблюдалось. Только нож в ножнах привычно висел на поясе.
— Эй, есть кто живой? — громко поинтересовался Ник у окружавшей его вселенной.
— Мы здесь, — прилетел еле слышный ответ, как показалось — прямо из пропасти прилетел.

Держась за коленку, хромая на обе ноги, Ник медленно проковылял на голос, к тому месту, где раньше начинался относительно пологий склон: всего-то градусов сорок относительно поверхности земли.
Теперь там был обрыв — загадочный и обрывистый донельзя.
Ник осторожно подполз к самому краю, с опаской заглянул вниз. Да, бывает, знатно размыло: вчера был мирный склон, нынче — бездонная пропасть…
Свесился, чтобы увидеть дно пропасти, оценить её глубину, тут взглядом с чьими-то чёрными глазами и встретился.
Ну вот, нашлись и наши влюблённые голубки.
Айна и Сизый стояли на крохотном приступке, взявшись за руки и практически вжавшись в вертикальную каменную стену. Под ними было метров двести потенциального свободного падения — прямо в жёлтый водный поток, плотоядно гудевший внизу.
Понятно, во время бури решили спрятаться от ветра за отвесной скалой, потом вода сверху полилась, склон полностью размыла, вот и оказались в ловушке.
Пришлось Нику с себя последние штаны снимать (в натуре — как Лёха выражался), мастерить некое подобие верёвочной лестницы.
Значок заветный, что в брючном кармане хранился, прямо к трусам пришпилил — чуть повыше левой ягодицы.
Первой Айну вытянул наверх, что совсем и нетрудно было, весила чукчанка килограмм сорок восемь — пятьдесят.
Вот с Сизым знатно пришлось повозиться. Во-первых, весил он за центнер, а во-вторых, ещё и правую руку вывихнуть умудрился.
Вытащили всё же вместе с Айной бродягу наверх, причём в самый нужный момент, когда приступок, на котором он над пропастью стоял, начал окончательно и бесповоротно разрушаться.
— Спасибо тебе, командир, — поблагодарил Лёха, пыхтя и отдуваясь. — А то мы уже с Айной подумали, что скоро отдадим концы — так ни разу и не согрешив по-настоящему.
— Да, надо будет — согрешить. По-настоящему. Надо успеть. А то обидно потом будет, — улыбнулась Айна, глаза мечтательно прикрыв, и Сизого в щёку чмокнула.
Тот сразу оживился, девчонку здоровой рукой обнял, да и давай нацеловывать — серьёзно уже, в губы.
— Эй, эй, — вмешался Ник. — Совсем сдурели. Тут непонятно, на каком свете находимся, что делать дальше, а они, понимаешь, нежности разводят. Прекращайте это дело немедленно! Давайте думать о реалиях наших скорбных…

Реалии действительно оказались печальными до невозможности.
Посмотрел Ник в сторону, где раньше лагерь располагался, а там и нет ничего.
Ни буровой, ни палаток, ни кухни-столовой, ни склада. Совсем ничего, только грязь бурая, да посередине площадки протекал жёлтый ручей, которого раньше и в помине не было.
Да и всё остальное вокруг изменилось до неузнаваемости.
Тундра совсем ещё недавно ярко-зелёной была, а сейчас в буро-пегую превратилась. Крохотные голубые озёра, в двух километрах от лагеря расположенные, слились в единую водную систему — цвета беж.
Даже небо — раньше голубое, задорное, молодое, как-то резко постарело, в тёмно-фиолетовые тона перекрасилось.
Айна Сизому ловко руку вывихнутую вправила, над коленной чашечкой Ника поколдовала, достала из кисета шепотку синего порошка, рану на плече присыпала щедро.
Можно и вниз спускаться. Только вот очень холодно — в одних трусах по Чукотке разгуливать.
Легко сказать — спускаться.
Двинулись со скоростью беременной черепахи, с трудом перебираясь через высоченные каменные завалы, непрерывно форсируя мутные ручьи.
Из одного завала торчала босая волосатая нога, в метре от неё на валуне стоял начищенный кирзовый сапог, пуская по всей округе солнечные зайчики.
Занятная картинка, такой вот чукотский сюрреализм.
— Будем из-под камней тело вытаскивать? — вяло поинтересовался Лёха.
Них только отрицательно рукой махнул, мол, не до ерунды нынче, есть и более важные дела.
Внизу, у самого подножья сопки, Эйвэ обнаружился. Лежал совершенно неподвижно, на кучевые облака глядел, помаргивая изредка. На теле никаких видимых повреждений не было видно, но в глазах читалось: не жилец.
— Что с вами, Маркус? — спросил Ник, осторожно приподнимая голову эстонца.
— Кончено всё со мной, — чуть слышно прохрипел Эйвэ. — Похоже, у меня позвоночник сломан. Пристрелите, Христа ради! И я мучиться не буду, да и вам со мной не придётся. Вам и без того сейчас непросто будет, а тут я ещё. Пристрелите, прошу! Там фляга у меня на ремне, в ней воды немного, дайте глотнуть один раз, а потом — пристрелите…
Ник посмотрел на Сизого, тот извинительно развёл руки в сторону, мол, я бы и рад товарищу помочь, так нет оружия, из чего стрелять-то?
Айна эстонца водой из фляги напоила, осмотрела внимательно. Много раз поворачивала туда-сюда, спину ощупывала, руки поочерёдно поднимала-опускала.
Минут через десять вынесла вердикт:
— Может, будет жить. Может — нет. Ему долго лежать надо. Много есть мяса. Кровь оленью пить. Если Светлая Тень его любит, то будет живым. Ещё снег на тундру не ляжет, он ходить будет. Если раньше не помрёт.
Хороший вердикт, доходчивый и однозначный.
О носилках только мечтать оставалось.
Пришла Лёхина очередь — штаны с себя снимать. Порвали их на части, потом связали по-хитрому, получилось некое подобие конской упряжи. Обвязали Эйвэ, как получилось, поволокли по булыжникам и многочисленным лужам. Эстонец-то ничего, держался, только постанывал изредка да зубами скрипел.
А Лёхин значок с профилем Вождя Айна с гордой улыбкой себе на кухлянку прикрепила.
Ещё через час к лагерю подошли, то есть к тому месту, где он располагался когда-то.
Ветер северный подул, стало совсем холодно. Да и жрать после всех этих передряг ужасно хотелось, в животах уже урчало не по-детски.
В лагере царил настоящий разгром: грязи по щиколотку, бочки с бензином в беспорядке разбросаны по площадке, несколько досок из грязи торчали, больше — ничего.
Где же палатки, кухня полевая, станок буровой? Куда все люди подевались?
Прошёл Ник дальше, к склону, где кварцевая жила выходила на поверхность.
А нет никакого склона, равнина коричневая на его месте. Неосторожно шагнул вперёд — нога по колено провалилась в грязь, холодная жижа перелилась через край сапога.
Противно, холодно и мерзко, блин!
Пригляделся, а из этого коричневого месива торчит шпиндель бурового станка с зажатой в нём колонковой трубой. Рядом со станком лежала туша оленя — копытами вверх. Ещё дальше — несколько тел в армейской форме, лицами вниз. Вон чья-то спина в штатском пиджаке с мерзким чваканьем на поверхность вынырнула…
— Вот она какая, наша жизнь, — тяжело вздохнул подошедший Лёха. — Живёшь себе, в ус не дуешь. А тут — море грязи с сопки срывается. Раз-два, и некому уже в ус тот дуть. Эх, грехи наши тяжкие…

Плакать хотелось. От жалости к погибшим, от тоски бесконечной, от досады, наконец, чёрт побери!
Если это не поражение полное, тогда что?
Полное поражение, неоспоримое, окончательное, обжалованию не подлежащее.
Разгром натуральный.
Нет больше бурового станка, коронки с гохрановскими алмазами в грязи утонули, все карты геологические утрачены безвозвратно.
Какое такое золото? Придётся теперь стране без него как-то обходиться.
Как теперь Курчавому в глаза смотреть? Он на Ника так надеялся, так в него верил! А что, в конечном итоге, получилось? Позор один, фиаско гнусное, непростительное. Да и трибунала теперь не избежать.
Всех теперь к стенке поставят и шлёпнут, всех, Курчавого и Айну включая.
Оно и правильно, зачем свидетелей такой глупой коллизии в живых оставлять? Незачем! Кончить всех да и забыть об этой несуразности — на веки вечные.
Впрочем, можно патронов и не тратить, народное достояние, как-никак.
Всё равно скоро сдохнуть придётся — от голода обычного…

Вот примерно так Ник и думал, окрестности в поисках чего полезного обходя. С находками было совсем не густо. Только кусок брезента нашёл — бывший тент, висевший раньше над складом — да эмалированную кастрюлю.
Остальные бойцы тоже были при делах. Сизый куском широкой доски площадку от грязи освобождал, старательно сгребая её во все стороны. Эйвэ в беспамятстве валялся, изредка в бреду матерясь на родном эстонском. Айна, изготовив из бывших Лёхиных штанов отдалённое подобие лассо, целенаправленно пыталась набросить петлю на заднюю ногу мёртвого оленя, лежащего в грязи рядом с утонувшим буровым станком.
— Лёша, командир! Идите ко мне. Надо помогать. Одной Айне не справиться, — радостно позвала девушка.
Больше часа промучились, выволакивая тяжеленную тушу на твёрдую землю. Непростое это дело — мёртвого оленя из грязевого болота тащить.
С момента окончания катаклизма часа три всего прошло, так что туша была ещё тёплой, даже кровь свернуться не успела.
Испачкались все — с головы до ног, последние трусы включая, в сапоги грязи начерпали вдоволь.
— Надо двигать к Палявааму, — предложил Ник. — Вдруг избушка уцелела. А и не уцелела, так там хотя бы, на крайний случай, умыться можно.
— Точно, — поддержал его Лёха. — А ещё под избушкой, в леднике, с десяток хариусов должно лежать. Обязательно надо туда двигать, век свободы не видать!
Оленину пришлось есть сырой. Спичек не было, да и с сухими дровами наблюдались проблемы. У Айны подзорная труба уцелела, но солнце стыдливо пряталось где-то за облаками — не разжечь огня.
Мелко-мелко мясо нарезали, найденную Ником кастрюлю наполнили до краёв оленьей кровью. Берёшь кусочек мяса, в кровь макаешь да и глотаешь не жуя. Противно, конечно. Но деваться некуда, организму калории необходимы. Поэтому, пусть и через силу, но — глотай!
Эйвэ тоже смог выпить немного тёплой оленьей крови, сделал несколько полноценных глотков.
— Это хорошо, — обрадовалась Айна. — Глотает, значит, будет жить. Ещё и бегать будет. Оленя обгонит. Когда-нибудь…

Из найденных досок и досточек смастерили носилки-волокуши, Эйвэ к ним крепко привязали. Айна себе за спину закрепила оленью ногу, первой пошла — с кастрюлей в руках. А что делать, воды-то нет, а пить хочется. Оленья кровь плохо жажду утоляет, но хоть немного — и то хорошо. Выбора всё равно не было.
Через четыре часа вышли к Палявааму. Потеплело у Ника на сердце — словно друга давнего встретил, верного и честного.
Река разлилась, до избушки сантиметров десять всего оставалось. Паляваам угрожающе гудел, плевался во все стороны кусками ржавой пены, неся к океану свои коричневые, на этот раз, воды.
В бушующих струях проносились ветки деревьев, вырванные с корнем ягодные кусты, трупы оленей, песцов, леммингов…
Ник на эти мелочи никакого внимания не обращал.
Вода! Можно пить — сколько захочешь! Добрёл до Паляваама, опустился на колени и пил, пил, пока живот не надулся гигантским барабаном.
Рядом с ним тяжело отдувались Лёха и Айна. Хотелось пить и пить, без всяческого перерыва, но свободного места в организмах уже не было…
— А мне? Мне тоже дайте попить! Прошу — воды! Вот же она, кружка, пусть и дырявая, — жалостливо попросил Эйвэ. — После этой крови оленьей дайте глоток воды! Умоляю — дайте!
Напрасно это он совсем. Просить — себя не уважать. Молчал бы, скорбные рожи корча, сами бы водички налили в его тару нехитрую.
А так Сизый сразу нужные выводы сделал, вспомнил всё полезное, чему успел научиться за время своего пребывания в славных рядах НКВД.
Как там принято «языков» в военное время допрашивать?
Вот и решил Лёха воспользоваться полученными знаниями.
— Пить хочешь? — строго так спросил у эстонца. — Хрен тебе в рожу белобрысую! Вот расскажешь, как всех нас продал козлам заграничным, тогда и дам глотнуть! А если не сознаешься, то и мучайся. Сдохнешь — невелика потеря! Если и помрёшь, то только из-за собственного упрямства. Сознавайся, дурачок, если жить хочешь!
Ник не стал вмешиваться, пусть уж сами между собой разбираются, а он здесь — не местный. Не, пацаны, сами свои шарады решайте!
Через полчаса Эйвэ во всех смертных грехах сознался — за один глоток воды. И в Ленина стреляла его любовница — вследствие хронического полового неудовлетворения, и убийство товарища Кирова Эйвэ лично организовал, и золото чукотское нашёл уже лет сорок как тому назад да и вывез коварно — куда-то в сторону созвездия Альдебарана…
Пришлось всё же Сизого на место поставить: прочитать целую лекцию о презумпции невиновности, о методах доказательства вины — безвинно виноватых…

Да, самое главное. Избушка во время этого всеобщего катаклизма совсем не пострадала. Так, только стекло в крохотной раме выбило да пару деревянных плах сорвало с крыши.
Ерунда незначительная, за полчаса ликвидировали все последствия.
Зато и коробок спичек нашёлся под стареньким матрасом, а в дырявом саквояже, что пылился под нарами, обнаружились нитки с иголками.
Из куска брезента, найденного Ником, Айна изготовила некое подобие двух греческих туник для своих спутников, беспричинно улыбаясь при этом.
Ухи из хариусов, пойманных чуть ли не месяц назад, наварили. Оленью ляжку пристроили в леднике, забросав осколками голубого льда.
Дальше что?
— Там, вверх по течению Паляваама, — рассказывала Айна, старательно обгладывая хребет очередного хариуса, — есть чукотское стойбище. Там главный шаман — брат моего отца. Если сытыми идти — за два перехода дойдем. Там оленей можно взять. Много оленей. Сколько попросим. Шаман и в другом поможет. Надо туда идти…
Решили так: Лёха с Айной вверх по течению Паляваама идут, чукчей ищут, чтобы оленей по-честному одолжить, если получится.
Сказано — сделано, ушла влюблённая парочка вдоль реки, в обнимку — пень ясный. А Ник болящего эстонца покормил ещё раз ушицей, чаем напоил тундровым, разве что только колыбельную не спел. Впрочем, Эйвэ и так уснул мгновенно, храпом своим отпугивая мышей от избушки.
Вскоре и Ник его примеру решил последовать, предварительно вставив дверной крючок в петлю.
Но не спалось совсем, мысли всякие одолевали.
Сидел в одних трусах около весело гудящей печи, анализировал последние события, размышлял о возможных вариантах дальнейших действий…

Вдруг — осторожный стук в дверь. Здрасте-приехали. Глухомань называется — никакого тебе покоя. Может, это Айна с Лёхой вернулись, не обнаружив стойбища на условленном месте? Нет, для них рановато, ещё и полдороги не должны были пройти.
Делать нечего, отбросил Ник крючок из петли, дверь распахнул.
Всё равно оружия никакого нет. Если даже у тех, которые находились по другую сторону двери, были какие-то плохие намерения, то зачем им стучаться — так вежливо? Куда как проще — запалить избушку с четырёх сторон света или просто гранату бросить в окошко…
В избу вошли два несуетливых мужика: одеты по-походному, рюкзаки внушительные за плечами, лица у обоих коричневые от загара, ветрами продублённые, — серьёзные такие пассажиры, одним словом. Похожи друг на друга, как братья-близнецы, только один — чернявый с проседью, другой же, наоборот, огненно-рыжий.
— Здорово, хозяин! — поздоровался рыжий. — Рыба-то есть? Угощай путников тогда. А у нас спирт с собой имеется, вот и сладится пикник.
Хорошо ещё, что Сизый подробно инструктировал Ника в своё время относительно таких ситуаций, мол: "Если с людьми серьёзными контактировать где-либо придётся — ну там, в тундре, тайге, или в камере тюремной, — всегда солидность изображай, не суетись, с вопросами не лезь и туману напускай всячески, мол, ты тоже не из простых чалдонов будешь".
— И вам здоровья, путники! — Ник неспешно откликнулся. — Есть рыбёха, сейчас из ледника достану. Вы пока располагайтесь, угощайтесь ухой из котелка — коль небрезгливые, вон на полке миски чистые стоят. А через часик и свежая поспеет!
Надел сапоги, сходил к леднику за рыбой, молча стал чистить.
Эйвэ продолжал самозабвенно храпеть, изредка повизгивая во сне.
Мужики исподволь посматривали на Ника, но с расспросами не лезли.
Очевидно, в их головах сложилась следующая логическая цепочка: парнишка молодой совсем, но на плече имеется свежая пулевая рана, руки все — битые-перебитые, на голом торсе — многочисленные синяки и ссадины, под глазом — сиреневый фингал, молчит угрюмо, но без видимого страха. Нет, непрост парнишка, непрост.
Вот и свежая уха поспела, уселись за стол.
Рыжий достал из рюкзака полпалки колбасы, бутылку со спиртом, щедро плеснул в кружки. Чернявый тут же принялся кромсать колбасу толстыми ломтями — совершенно зверского вида тесаком, криво улыбаясь и многозначительно подмигивая Нику.
— Ты как, хозяин, спиртик-то уважаешь? — поинтересовался рыжий. — А то к речке сбегай за водичкой, разбавь, если оно так тебе сподручней.
— Да ладно, и так проскочит, — скупо улыбнулся Ник.
Чернявый тоже, наконец, голос подал, а то Ник стал уже сомневаться в наличии у него языка:
— Смотри, хозяин, дело твоё. Ну что, вздрогнули? За встречу нашу — случайную насквозь!
Выпили, мужики солидно занюхали рукавами своих ватников, Ник жадно впился зубами в кусок колбасы. Давно уже такой «культурной» пищи пробовать не доводилось.
Рыжий счёл, что дань вежливости отдана, можно и к делу перейти:
— А что же ты, хозяин, и не поинтересуешься — кто мы, откуда?
Закурил Ник и ответил — нарочито солидно:
— Так это, господа проходящие, и дело-то совсем не моё. Да и молод я ещё — вопросы такие задавать. Но, если настаиваете, спрошу. А кто вы, уважаемые? Где мазу держите? По какой нужде очаги родные покинули? Может, помощь нужна какая?
Улыбнулись мужики, скупо так, с пониманием.
— За помощь предложенную — спасибо, — вежливо поблагодарил чернявый. — Но сами справимся. А кто мы? Да так, гуляем здесь, присматриваемся к местам красивым. Сам-то из каких будешь?
— Так я и сам — типа на променад вышел. Тесно в хоромах дядиных стало, решил вот свежим воздухом подышать — самую малость, — доходчиво объяснил Ник.
— Хорошее дело, — чернявый согласно башкой кудлатой помотал. — Рыживьём решил разжиться?
— Да не без этого.
— А почему лотков промывочных нигде не видно? Кстати, что это с товарищем твоим? Смотрю — жар у него. Приболел?
— Да вот со скалы напарник навернулся, похоже — позвоночник повредил. — Ник тяжело вздохнул. — А золота мне много надо. Поэтому с россыпным не связываюсь. Жилу ищу.
Заржали мужики дружно, свои чёрные зубы Нику продемонстрировав. Штук десять-двенадцать всего-то их и было — на двоих.
— Ну, это ты загнул, братишка, — отсмеявшись, удивился рыжий. — Жилу? Про жильное золото здесь и не слыхал никто!
— Так таки и никто? — изобразил Ник недоверие.
— Ходит по тундре одна байка. Давай ещё по одной разливай, выпьем — так и быть, расскажу.
Ник в кружки ещё спирта добавил. Выпили, закусили.
— Лет семь назад прошёл слух, — начал рыжий обещанный рассказ. — Мол, Сенька Гнедой жилу нашёл. Некоторые даже сами те куски золотой породы видели. Где-то на самом юго-востоке то место находилось, южнее того мыса, где кладбище шаманское. Подзабыл вот малость, как кличут тот мыс.
— Наварин? — спросил Ник.
— Вот-вот, он самый! — обрадовался рыжий. — Многие наши тогда туда ломанулись. Саня Лопата, Петро Одноглазый, Колька Хохол. Никто не вернулся, да и сам Гнедой пропал бесследно. На следующий год ещё одна бригада туда ушла, человек десять уже. И эти все пропали безвозвратно. После этих и другие смельчаки находились, да так же сгинули насовсем. А ты говоришь — жила. Не, скромней надо быть. Лучше уж песочек не торопясь промывать, чем голову свою подставлять под неизвестно что…
Рыжий ещё что-то говорил, но Ник его уже не слушал.
"Вот же оно, — нашептывал внутренний голос. — Мыс Наварин. Там золото, точно там! А птицы, людей таскающие, — это мотодельтапланы! На них золото и вывозят — прямо в Америку! Сходится всё, и «пятнистый» с негритянскими корнями в эту версию вписывается. А здесь, на Палявааме, они просто отвлекающий манёвр осуществляют, дымовую завесу ставят, чтобы мы совсем не там искали. Надо срочно Курчавому всё рассказать! А как рассказать? Рация разбита. Что делать, в Певек двигаться? Там только устаревшие рации, на секретной волне они не могут работать. Ближайшая нормальная — только на мысе Шмидта имеется. Но туда ещё добраться надо. Что делать? Может, стоит…"
— Эй, чалдон-братишка, очнись, хватит мечтать! Вот, выпей-ка лучше! — это рыжий предлагал Нику кружку с очередной порцией спирта. — Давай за жильное золото, будь оно проклято!
Выпили, покурили.
— Жила та, как мне Гнедой рассказывал, — разоткровенничался рыжий, — на берегу ручья по прозванью Жаркий находится, минут сорок всего идти от того места, где он в море впадает. А называется так ручей, потому что вода в нём гораздо теплей, чем во всех прочих в тех краях. Вот так-то оно, если, конечно, не набрехал Гнедой. Да какая разница: даже если и правда всё, так что с того? Всё равно живым из тех мест никто ещё не возвращался, так что забудь об этом месте, если жизнь, конечно, дорога…
— А вот… татуировка зеленая у тебя на плече. Кто это будет? Авторитет какой? — заплетающимся языком поинтересовался чернявый.
— Авторитет? — Ник уже тоже порядочно захмелел. — Пожалуй, что и да! В международных масштабах только. Давайте выпьем за его память светлую, а потом уже и расскажу — что почём!
Ещё выпили, рассказал Ник мужикам про Че: про то, как прокажённых лечил, не боясь заразиться, как казармы полицейские штурмовал, как из тюрем заключённых выпускал. Про то, как за ним сатрапы по всему миру охотились, про смерть его героическую.
Мужики внимательно слушали, время от времени восхищённо цокали языками, хлопали себя по коленям.
Поверили, не поверили — трудно сказать, но понравилась им эта история, однозначно — понравилась!
По окончанию своего рассказа Ник и песню на испанском языке исполнил, посвящённую Эрнесто Че Геваре, отбивая ритм о дно помятого ведра.
Мужики, начиная со второго куплета, уже подпевали — абсолютно пьяными голосами, но вдохновенно и старательно.
Некстати проснувшийся Эйвэ взирал на всё это безобразие в полном обалдении, выкатив глаза и широко открыв рот…

Ник проснулся вместе с собственной головной болью.
На столе бардак: скелеты съеденных хариусов, шкурки от колбасы, совершенно пустая бутылка из-под спирта. Ни капли на опохмел не оставили, жадины тундровые!
Вчерашних мужиков уже не было, ушли куда-то по-тихому, тундра, она — бескрайняя…
Из последнего оставшегося хариуса Ник сварил ухи, сам поел, Эйвэ накормил.
— Не знаешь случаем, кто это вчера к нам огонёк заскакивал? — поинтересовался, поя больного тундровым чаем.
— Это "Ванькины дети" были — так тут диких золотоискателей называют, — прохрипел в ответ эстонец. — Действительно, серьёзные ребята. Такие и пришить могут, не любят они лишних свидетелей. Так что повезло. Может, торопились куда, может, приглянулся ты им чем-то, командир…

Через двое суток Паляваам успокоился. Течение тише стало, урез воды отступил к старым границам. Да и сама вода, ещё совсем недавно грязная, коричневая, опять стала абсолютно прозрачной, с лёгким серебристым отливом на поверхности.
Рыба вернулась, хариус заплескался, выпрыгивая из мелких волн в погоне за мошками. Как же иначе, тоже оголодал — за время непогоды.
Ник взял «кораблик» и пошёл на рыбалку — пора было запасы обновлять.
Когда третий шустрила упруго забился на кукане, за избушкой послышались громкие возгласы:
— Поть, поть, поть!
Это Лёха с Айной вернулись — в сопровождении двух десятков олешек и одного хмурого чукчи. Сами на нартах приехали, в упряжку которых два рогача были запряжены, чукча тоже на нартах, но с собачьей тягой.
На Лёхе была просторная кухлянка, богато расшитая бисером, на Айне — бордовый малахай, также изукрашенный всякими местными дизайнерскими штучками.
Глаза у обоих блестели, словно светлячки на весеннем лугу, по лицам блуждали глупые довольные улыбки.
Понятное дело, успели согрешить, чукотские обычаи соблюдя при этом.
Молодцы — ясен пень!
— Вот, Никита Андреевич, познакомься, — Сизый к Нику чукчу подвёл. — Это Аркай. Мой брат названный, очень хороший пацан. Он эстонца нашего к себе в стойбище заберёт, вылечит, потом до Певека проводит. Верно я говорю, Аркай?
— Вёрно, Лёха, в натуре! — важно подтвердил чукча.
— Мы много всякого с собой привезли, — обрадовал Лёха. — Мясо моржовое вяленое, шпиг китовый, тебе одежду всякую, ножи, ружьё с патронами, две гранаты.
— Их четыре было. Айна их у одного военного выменяла. Давно уже. На десять шкурок песцовых, — пояснила Айна. — Да батюшка Порфирий две отобрал. Окрестил меня, дал новое имя. А гранаты отобрал и ругался ещё.
— А имя-то какое дал? — Ник поинтересовался.
— Анна, — тихо ответила девушка и почему-то засмущалась.
Над их головами раздался громкий клёкот — это огромная полярная сова пролетела над руслом Паляваама, параллельно течению.
— Уходить нам надо, командир, — неожиданно помрачнела Айна. — На ту сторону Паляваама. Здесь неспокойно. Песцы уходят, волки, чернобурки. И нам надо уходить.
Лёха подтвердил:
— Действительно, пока обратно к тебе ехали, навстречу столько этой живности попалось — не сосчитать. Уходят все эти будущие части шуб вверх по реке и детёнышей с собой тащат. Олени вот — тоже беспокоятся, нервничают всё время, словно зоновские шестёрки перед сходняком.
Опять послышался клёкот: это сразу три белоснежных совы пролетели над рекой. Через минуту ещё две, потом ещё, ещё… Клёкот уже не умолкал.
— Это она идёт, — обречённо выдохнула Айна. — Она — Рыжая Смерть…

Глава шестнадцатая
Лемминги

— Что это ещё за Рыжая Смерть такая? — удивился Сизый. — Шутки шутим над своим молодым чукотским мужем, доверчивым и наивным? Пугаем его, чтобы обязанности свои старательней выполнял? Как же — надо торопиться, ведь скоро Рыжая Смерть придёт, помешает! Правильно я говорю?
Аркай, невозмутимо чинивший в сторонке собачью упряжь, встал на сторону Айны:
— Она правду говорит, в натуре. Рыжие и бурые мыши идут. Очень много. Больше, чем гнуса над тундрой. Или гнуса всё же больше? Неважно, никто не считал. Всё мыши съедят: траву, ягель, оленей, людей, припасы. Вот эту избушку — всю изгрызут. Уходить за Паляваам надо. — Помолчал и всё же добавил полюбившееся слово, которому его названный русский брат Лёха научил: — В натуре — за Паляваам!
Айна достала из ножен охотничий нож, попробовала его остроту на ногте большого пальца, попросила Сизого:
— Лёша, пойдём со мной, поможешь. Очень важное дело. Обязательно сделать надо. А у Айны после этой ночи сил совсем мало осталось, — улыбнулась устало, но с ноткой гордости, развернулась и пошла уверенно вдоль реки.
Лёха послушно, словно был на привязи, побрёл за ней. Ник, чуть помедлив, отправился следом — интересно было, что это за важное дело такое.
Айна подошла к паромной переправе, что сами и возвели здесь совсем недавно, когда груз, доставленный караваном, переправляли через Паляваам. Громоздкий плот мирно дремал у противоположного берега.
Девушка принялась старательно разрезать канат, натянутый над рекой. Канат был толстый и очень прочный, да ещё и натянут сильно — до гитарного звона. Ничего у Айны не получалось, нож соскальзывал раз за разом, так и норовил вырваться из тонких рук. Сизый отобрал у неё ножик, сам принялся за работу.
— Для чего переправу надо портить? Могла бы ещё пригодиться, не нам, так другим. Может, оставим в покое? — спросил Ник.
— Нельзя оставлять, надо всё разрушить. — Айна устало присела на ближайший валун. — Мыши по канату переберутся на ту сторону реки. Дальше пойдут, прямо к Певеку. Это плохо очень. Никто не спасётся…
Канат, наконец, был перерезан, и та его часть, что была привязана к столбу на противоположном берегу, с визгом улетела в воду. Ещё через минуту и плот неторопливо тронулся с места, медленно проплыл по течению метров сто, карабин соскользнул с каната, лежащего в воде. Плот наконец вырвался на свободу и бодро понёсся по волнам реки в сторону Чаунской бухты, весело приплясывая на перекатах.
— Не, я всё равно не верю, что эти мыши — лемминги по-научному — такие страшные, — засомневался подошедший Лёха. — Они же маленькие, трусливые, чего их бояться? Ерунда какая-то. Правда, командир?
— Пожалуй, что и не ерунда, — подумав с минуту, ответил Ник. — Я читал в умных книжках, что в средние века от нашествия леммингов многие страны Северной Европы пострадали: Дания, Швеция, Норвегия. Когда этих грызунов становилось очень много, они спускались с гор в долины и шли вперёд, поедая всё на своём пути, даже переплывали через небольшие реки. Эти милые мышки съедали все посевы на полях, всю траву — на сотни километров. Люди и домашний скот после их нашествий умирали от голода. Но на человека лемминги никогда не нападали, это точно.
— Они падают с неба, — торжественно объявила Айна. — Рыжие мыши — падают, а бурые в тундре всегда живут. Бурые — только траву едят, ягель, корешки разные. Рыжие — на оленей нападают, на песцов, на людей. Последний раз рыжие мыши двадцать Больших Солнц назад приходили. Мой отец — сильный шаман. Он сказал Айне: "В это Большое Солнце — рыжие мыши придут, надо бояться, на юг кочевать". Айна не послушалась, с Лёшей осталась. Нам к Певеку надо уходить. Мышам не перейти через Паляваам.
— Нам не надо в Певек, — твёрдо заявил Ник. — Мы туда пойдём, — махнул рукой на юго-восток. — К Анадырю, будем отряд Вырвиглаза искать.
— Да запросто, — покладисто согласился Сизый. — Погоды нынче шикарные стоят, оленей у нас много, за три недели доберёмся, не вопрос.
Айна посмотрела на них как на детей неразумных, вздохнула тяжело:
— Мыши с той стороны и идут. Там смерть.
Сизый оживился:
— А если так: за рекой несколько дней пересидим, лемминги эти уйдут, всё — путь свободен! Как такой вариант, командир? Они ведь уйдут? — уже у Айны спросил.
— Уйдут. Глупые — вниз по реке. Умные — вверх, — невозмутимо ответила девушка. — Только это не поможет. До Большой Реки, которую вы «Анадырь» называете, сорок оленьих переходов. После мышей там оленям нечего есть. Не будет ягеля, травы не будет. Через два перехода олени умирать начнут. Потом все умрут. Людям там тоже нельзя. Не будет хорошей воды. Везде будут мёртвые мыши лежать, песцы, евражки, олени. Вода плохой станет. Попьёшь — сразу смерть. Нельзя до Анадыря дойти. Потом только можно, когда снег на тундру упадёт.
— Похоже, права моя чукотская жёнушка. Придётся к Певеку идти, проходящего судна дожидаться, на нём до Анадыря-города плыть, — подытожил Сизый, беспомощно разведя руки в стороны.
— Не всё ещё потеряно, — весело подмигнул другу Ник. — Есть у меня запасной план, побарахтаемся ещё…

Прошли с километр вверх по течению, где Паляваам разбивался на множество узких и мелких рукавов, переправились. Олени с заметной радостью через реку переходили, тревожно оглядываясь назад, видимо, чуяли приближающуюся мышиную опасность.
Оставленные на старом месте рогачи, запряжённые в нарты и крепко привязанные к металлическим стержням, вбитым в землю, с грустью глядели вслед своим уходящим сородичам и издавали громкие протяжные звуки, полные тоски и страха.
Эстонца Сизый лично на руках перенёс, словно извиняясь за тот некорректный допрос, построенный на безмерной жажде подозреваемого.
Аркай больного на нартах разместил, тщательно укутал в оленьи шкуры.
— А зачем это вы на том берегу нарты с олешками оставили? — поинтересовался. — Куда-то ещё собрались, в натуре?
— Собрались, собрались, — откликнулся Лёха. — Есть на том берегу ещё одно дельце.
— Тогда оно и ладно, — успокоился чукча. — А то я уже подумал, что забыли вы оленей. Напомнить вот хотел. Только вы поторопитесь, в натуре. К следующей заре мыши, в натуре, уже здесь будут.
Гаркнул Аркай на своих здоровенных псов, те и потащили, не торопясь, нарты с Эйвэ вдоль реки, по мягкой траве.
— Прощевайте все, в натуре! — помахал рукой Аркай, развернулся и упруго зашагал вслед за упряжкой.
Вдоль противоположного берега Паляваама продолжался исход всякой живности: целенаправленно семенили вверх по течению реки облезлые песцы, худющие евражки; зайцы небольшими группками скакали; важно, с чувством собственной значимости, шествовали красавицы-чернобурки. Над всеми ними пролетали неторопливые белоснежные совы, шустрые кречеты.
— А со всеми этими что дальше будет? — спросил Ник у Айны.
Девушка неопределённо плечами передёрнула:
— Слабых и глупых — мыши съедят. Остальные мышей обойдут. Сами следом за мышиным морем пойдут. Будут жир нагуливать на зиму. Даже олени из кочевий разбегутся. Тоже мышей есть станут. Тут так повелось. Если ты перед мышиным морем оказался — тебя съедят. Если ты сзади — будешь догонять и есть. Кто догонит — тот и съест.
— Олени мышей едят? — не поверил Ник. — Как же они их ловят?
— Бежит олень за мышью, бьёт её копытом. Потом глотает.
Сизый тут же расплевался во все стороны:
— То-то эта оленина с таким странным привкусом, никогда мне не нравилась. Теперь-то понятно, в чём дело!
— Что, теперь совсем оленятину есть перестанешь? — засомневался Ник. — Даже печёнку?
— Да нет. Буду, конечно, но уже безо всякого аппетита…

Сизый последний раз чмокнул Айну в щёку, ласково погладил по чёрным волосам:
— Всё, голубка моя, мы пошли. Дожидайся нас, не скучай. Скоро вернёмся. — Отошёл на несколько шагов, обернулся, послал воздушный поцелуй и побрёл через неширокий рукав Паляваама, догоняя ушедшего вперёд Ника, разодетого на этот раз по последней чукотской моде: кухлянка новая, не ношенная почти, штаны из моржовой шкуры, торбаса кожаные, на китовой подошве.
Рогачи, запряжённые в лёгкие летние нарты, встретили подошедших людей приветственным фырканьем — успели соскучиться.
— Куда править-то, командир? — спросил Лёха, беря в одну руку некое подобие вожжей, а в другую — полутораметровый шест.
— К старому лагерю давай, где буровая стояла, — скомандовал Ник, шагая рядом с нартами.
— И чего это мы там забыли? — искренне удивился Сизый. — Там только трупы одни и остались, больше и нет ничего.
— Не только трупы, там ещё и бензин в бочках имеется.
— На фига нам этот бензин? Костры разводить будем пионерские — до небес? Я в детдоме палил такие — помню. Так зачем нам бензин?
— Одну бочку в нарты загрузим и двинемся к тому месту, где ты трёх «пятнистых» прикончил.
— А там какого хрена нам надо? — от таких неожиданных планов Сизый даже вожжи отпустил, олени тут же остановились.
Ник по инерции прошёл несколько шагов вперёд, вернулся, пояснил небрежно:
— Такого хрена, который на четырёх широких чёрных колёсах разъезжает по тундре. Просекаешь, родной? Ты же сам рассказывал, что одна машина в стороне стояла и не пострадала от твоей гранаты? Вот к ней и направляемся. Что-то мне подсказывает, что она до сих пор там и квартирует. Попробуем завести. Чем чёрт не шутит, вдруг получится?
Сизый только широко открывал и закрывал рот, пребывая в состоянии полного обалдения.
Наконец пришёл в себя, выдавил восхищённо:
— Ну, Никита Андреевич, ты даёшь! Голова! Я уже и забыл про это. Если получится, то с ветерком до Анадыря долетим, как баре натуральные — на авто! То-то Гешка с Ильичём удивятся, языки свои от зависти проглотят! Только вот я тебе тут не помощник, ничего в технике не понимаю. Могу ключ гаечный подержать, отвёртку какую подать…
На месте бывшего лагеря всё осталось без изменений: в грязи беспорядочно валялись бочки с бензином, вся площадка была густо усыпана булыжниками, принесёнными водным потоком с ближайших сопок. Только вот трупный запах со стороны бывшего склона многократно усилился за прошедшие дни.
Олени вздрагивали, вертели во все стороны головами и никак не хотели стоять на месте.
Бочка с бензином около ста килограммов весила, такую на нарты надо вдвоём закатывать, а тут одному приходилось постоянно оленей сдерживать, успокаивать. Пришлось оленей распрячь, подальше в сторону отвезти, крепко привязать к металлическим костылям (спасибо Айне — предусмотрительно в нарты забросила), вбитым в землю.
Загрузили вдвоём бочку, опять олешек запрягли, двинулись дальше.
— Слава Богу! — Сизый вздохнул облегчённо. — Ещё немного, и задохнулся бы, честное слово благородного энкавэдэшника! В зоновских сортирах легче дышится, не в пример…
До искомого автомобиля километров двадцать было, если по прямой.
Но проходила эта прямая через крутой перевал. Обойти бы его, если по-хорошему. Да вот со временем туго совсем было, пришлось лезть в гору.
Один оленей подбадривает, нахлёстывает их березовыми ветками по бокам, за вожжи вверх тянет, другой — нарты с бочкой толкает, упираясь изо всех сил. Долго уродовались, сменяя друг друга, часов пять. И сами устали до невозможности, и оленей совсем замучили.
Взобрались на перевал, упали на землю — и люди и олени, — долго лежали, боками поводя, дыша хрипло и надсадно.
Олени первые в себя пришли, вскочили на ноги, заволновались, чуть обратно с перевала вместе с нартами не скатились, насилу удержали.
Но успокоить до конца животных так и не смогли: ногами на месте перебирают, в разные стороны нарты дёргают, головы рогатые всё на юго-восток поворачивают, стонут жалобно, фыркают безостановочно.
Посмотрел Ник в ту сторону: ага, вот и оно — обещанное море мышиное.
Тундра после прошедшей бури успела опять поменять цвет. Глядишь с перевала вдаль — нежно-зелёная равнина до самого горизонта… А вот и не до самого!
Буро-рыжая полоска хорошо уже просматривалась — на этом самом горизонте. И не просто просматривалась — шевелилась, изгибалась…
— Давай, начальник, отпустим оленей, — предложил неожиданно Сизый. — Они скоро с ума сойдут — окончательно и бесповоротно. Намучаемся только с ними. С перевала склон пологий идёт почти до нужного нам места, и сами бочку осторожненько докатим, безо всяких мытарств и запуток.
Распрягли олешек, как же они рванули, бедные! Обратно рванули, в сторону Паляваама. Раз, два, и след простыл.
Нахмурился Лёха озабоченно:
— А вот это — совсем уж некстати! Увидит Айна этих дезертиров, решит, что с нами что-то случилось, ещё на поиски отправится. Кабы знать, что оно так получится, — зарезал бы этих недоносков рогатых, к такой-то маме!
Аккуратно, под углом, постоянно меняя галсы, скатили за пять часов бочку с бензином в долину. Повернули за приметную скалу, вот оно — место взрыва, а в стороне, метрах в трехстах, и автомобиль обнаружился — колёсами вверх, метрах в ста от него и прицеп пустой стоял.
— Это буря тут дел натворила. — Сизый покачал головой. — От палатки даже следов не осталось, и машину ветром перевернуло, похоже, не один раз.
— Это очень плохо, — забеспокоился Ник. — Если повреждения серьёзные, то всё, придётся в Певек отходить, время терять драгоценное.
Бросили бочку, подбежали к перевернутому автомобилю.
С первого взгляда — нет видимых повреждений: двигатель на месте, аккумулятор не течёт, шланги всякие целы и невредимы, в бензобаке пробоин не наблюдается.
Хотя это ни о чём не говорило, переворачивать авто на колёса надо, пробовать завести.
Машина на достаточно пологом склоне лежала. С одной стороны, это хорошо, — толкнуть как следует, она и перевернётся, благо, что и веса в «багги» совсем немного. С другой стороны, автомобиль может на колёсах не устоять, несмотря на то, что они очень широкие, — начнёт дальше по склону кувыркаться. Надо было подложить что-то высокое и упругое — под место, куда дальние колёса опустятся. Но что подложить? Тундра кругом.
— А от первой машины, той, что взорвалась, куда колёса подевались? — спросил Ник.
Сизый в раздумье себя за мочку уха подёргал:
— Одно я тогда видел: по тундре катилось, быстро очень, туда, — рукой показал.
Пошли искать, в разные стороны разошлись.
Повезло по-настоящему — по одному колесу на брата отыскали.
К «багги» колёса подкатили, в нужных местах разложили, потом дружно толкнули автомобиль. Машина на секунду в воздухе замерла, перевернулась, одни колёса с другими встретились — попрыгала, родимая, немного на одном месте, да и замерла.
— Буби козыри! — Сизый заорал радостно, возбуждённо приплясывая на одном месте. — Сейчас поедем!
Размечтался, так тебе прямо и сейчас!
Ключ, как и ожидалось, в зажигании торчал. Поворачивал его Ник, поворачивал — нулевой эффект, искра проскакивала, но двигатель упорно не желал заводиться. Бочку с бензином подкатили, временно с системы охлаждения какой-то шланг сняли, в бак горючего залили под завязку.
Опять ничего не получилось. А время-то уходит!
Посмотрел Ник на юго-восток, а буро-рыжая полоса к ним значительно приблизилась, расширилась, зелёного уже совсем мало перед ней осталось.
Лёха так ситуацию оценил:
— Километров пять им до нас всего. Часа за четыре доберутся, крысы позорные, падлы дешёвые! Нам-то что — убежали в нужный момент, да в Паляваам бросились. Всех дел — на пять рублей! А вот авто они попортят, все шланги перекусят, да и проводков не пожалеют. Торопись, командир, торопись!
Стал Ник все шланги, к топливной системе относящиеся, снимать, продувать тщательно. С аккумулятором повозился, все клеммы старательно почистил. Потом карбюратор снял, то есть то, что, по его мнению, в этой конструкции карбюратором являлось. Разобрал, прочистил, продул. Ну, что бы ещё проверить-починить?
— Всё, Никита, — Сизый объявил. — Метров триста всего до них. Пробуй последний раз, если не заведётся — будем к дому сдёргивать!
Расселись по местам, Ник ключ в гнезде зажигания провернул — мотор неожиданно легко зафырчал-завёлся. Медленно с колёс-подкладок съехали, развернулись. Ник к прицепу подъехал, не заглушая двигателя, выскочил из машины, быстро зафиксировал прицеп на специальном крюке.
— Командир, а давай-ка к нашим мышкам подъедем, посмотрим на них вблизи, — бодро предложил Лёха. — Уехать от них теперь завсегда успеем. Если тебе не страшно, конечно. Если не слабо, ясен пень…
Знал ведь Ник, что "на слабо — дураков ловят", знал, что наглость глупая всегда жестоко наказуема. Повёлся, как последний мальчишка, на радостях, что машина всё же завелась. На второй скорости осторожно двинулись вперёд. Бурый «ковёр» с рыжими подпалинами уже рядом, шевелится, идёт волнами. Не доезжая до него метров тридцать, развернулись на девяносто градусов, медленно поехали вдоль "первого ряда".
Надо признать, завораживающее зрелище.
Сколько их — миллиарды, сотни миллиардов? Маленькие такие крыски, натуральные хомячки: глазки-бусинки, круглые ушки и пухлые щечки, длинный хвост. Бурые — поменьше и поприземистей, рыжие — покрупней, на более длинных лапах.
Лемминги шли очень плотной стеной, постоянно перепрыгивая друг через друга: один приостанавливался, ловко срезая мелкими острыми зубами стебель травы, через него тут же перебирался другой, этот второй начинал лакомиться найденной личинкой, через его голову перепрыгивал третий…
Такая вот нескончаемая чехарда, преодолевающая за час около километра.
В какой-то момент, увлёкшись наблюдением за этими забавными зверьками, Ник потерял концентрацию и совершенно забыл об осторожности. Да кого бояться, собственно? Маленькие такие симпатяги, даже самый крупный из них с лёгкостью уместится на ладошке. Расстояние между леммингами и машиной сократилось до семи-восьми метров.
Вдруг несколько рыжих особей резко увеличили скорость передвижения, одно мгновение — и до них уже осталось всего метра два.
Почуяв неладное, Ник резко повернул руль в сторону и надавил педаль газа. Всего-то на секунду-другую опоздал.
Несколько леммингов прыгнули — неожиданно высоко.
Ник почувствовал, как в его плечо, прямо через толстую кожу и мех кухлянки, впились острые зубы.
Сзади благим матом взвыл Сизый.
Ведя машину одной рукой, Ник второй нащупал на своём плече, совсем рядом с шеей, крохотное тёплое тельце, с силой сдавил пальцами голову лемминга. Послышался противный хруст, челюсти зверька разжались.
Ник отбросил мёртвую тушку в сторону, провёл ладонью под кухлянкой, поднёс к глазам. Так и есть, кровотечение достаточно сильное, но минут пять можно и потерпеть.
Вдавил педаль газа до упора, чтобы максимально оторваться от мышиного моря. На заднем сиденье громко матерился и стонал Сизый.
Через пару минут, когда расстояние до бурого «ковра» достигло километра, остановились. Ник порылся в бардачке «багги», так и есть — аптечка! Молодцы всё-таки эти заграничные ребята, такие предусмотрительные, правильные, куда нам до них!
Две упаковки бинта, пластырь на катушке, баночка с жёлтой жидкостью, похоже — йод, какая-то мазь.
Ник легко отделался, рана оказалась неглубокой. Йодом залил, сверху пластырем в два слоя залепил, оно и сойдёт — на первый случай.
Сизому гораздо меньше повезло. Лемминг ему прямо на колени прыгнул, попытался Лёха грызуна ладонью смахнуть, а тот ему прямо в указательный палец левой руки вцепился. Мышку-то Лёха сразу придушил, но от этого легче не стало. Зубы лемминга палец Сизого пробили насквозь, похоже, даже встретились друг с другом.
Лемминг уже давно с жизнью своей нехитрой распрощался, а как зубы ему разжать?
Больно Сизому, зубами скрипит, матерится зло, из глаз слёзы крупные катятся.
— Может, рвануть прямо за него, уродца? Как думаешь, командир? — предложил Лёха. — Может, просто обдерёт чуть-чуть палец, а?
Ник это предложение сразу отмёл:
— Не стоит торопиться. Пусть уж с этим твоя жена разбирается. Она местная у нас, да и с животными общий язык поддерживает. Того же медведя, к примеру, взять…
Палец Сизого — вместе с мёртвым леммингом — Ник бинтом замотал, йодом американским этот свёрток окропил щедро.
Снова завелись, поехали — подальше от этого мышиного кошмара.
Когда через старый лагерь проезжали, Ник заметил, как совсем недалеко тень непонятная мелькнула. В сторону отпрыгнула и спряталась — в густом куруманнике, обгоревшем местами.
Даже останавливаться не стал. Зачем? Или песец неосторожный — сдуру погулять вышел, или озабоченный евражек — отправился на плановый променад.
— Остановись-ка, начальник! — попросил неожиданно Сизый.
Выпрыгнул из машины, подошёл к кустарнику.
— Эй, голубка моя белая! — позвал негромко. — Вылезай, родная, не бойся. Это я, всего-навсего муженёк твой, молодой и нетерпеливый.
Из куруманника Айна поднялась, с ружьём в руках. Боязливо к Лёхе подошла.
— Рогачи прибежали. Я подумала — с вами беда случилась, — заговорила смущённо, словно оправдываясь. — Смотрю: нарты «пятнистых» едут по тундре. Испугалась сильно. В кустах спряталась. А это вы… — Обняла Сизого, прижалась лицом к его груди.
— Никогда не думал, что ты у меня такая пугливая, — усмехнулся Лёха. — Вот, кстати, орлица бесстрашная, не хочешь ли на мышку взглянуть?
Размотала Айна бинт, прокушенный палец оглядела, нахмурилась:
— Очень плохо. Рыжая мышь тебя укусила. Кровь может испортиться, закипеть. Отрезать надо палец. Быстро отрезать. Лучше прямо сейчас.
— Кто же отрежет его? Где хирурга в тундре найти? — испуганно засомневался Сизый. — Может, оно и обойдётся — как-нибудь, само собой?
— Надо резать, — Айна была непреклонна. — Я — твоя жена. Я и отрежу.
— Ладно, ребята, хватит дискутировать, — вмешался Ник. — Садитесь быстро в машину, поехали. На том берегу разберёмся, в спокойной обстановке.
Айна неожиданно испугалась, залопотала взволнованно:
— Я — в эти нарты? Нет, мне нельзя. Страшно. Отец говорил — чукчи только на оленях и собаках ездят. Нельзя чукчам — на ревущих нартах. Плохо это. Беда будет.
Выбрался Ник из-за руля, затёкшую поясницу размял, присел с десяток раз, наклоны различные поделал, к Айне подошёл, заглянул в глаза.
— Ты — жена белого человека. Скоро с ним на Большую Землю уедешь. Там яранги высокие — до самого неба, машин таких — больше, чем оленей в тундре. Так что привыкать тебе надо. А то будешь там от каждого авто шарахаться, мужа позорить.
— Я — на Большую Землю? — Похоже, эта мысль ей в голову ещё не приходила. — Правда, Лёша? Мы уедем отсюда? Ты меня с собой из тундры заберёшь?
— Конечно, заберу, — подтвердил Сизый. — Где я ещё такую найду, голубку? Там, на этой Большой Земле хвалёной, только лярвы и лахудры мне попадались да ещё оторвы — иногда…

Осторожно, дрожа всем телом, Айна залезла в машину, на заднем сиденье устроилась, закрыла глаза, уткнулась Сизому в подмышку.
Первым делом подъехали к бочкам с бензином, втроём две бочки в прицеп загрузили, найденными досками закрепили кое-как.
Ещё раз окрестности прочесали в поисках разных полезностей. Сизому на этот раз повезло больше всех: канистру двадцатилитровую нашёл, а в ней литров семь чистого спирта плескалось.
— Теперь нам и смерть не страшна, — пошутил по этому поводу Лёха. — Как только она на горизонте появится, так сразу нажрёмся в хлам и бесстрашно встретим эту симпатичную особу, даже станцуем с ней тур-другой кадрили…
Дальше Ник тихонько поехал, километров двадцать в час, не больше, пусть привыкает девчонка, успеется ещё — погонять с ветерком.
Только перед Паляваамом пришлось ускориться, чтобы через реку с разгона перескочить — все восемь рукавов, один за другим.
Брызги веером во все стороны, рёв мотора — сафари натуральное! Только вот промокли до последней нитки.
Ник пошёл оленей, привязанных в отдалении, успокаивать.
Айна незамедлительно к хирургической операции приступила.
Нашла на берегу реки подходящую дощечку, помыла её тщательно, свой охотничий нож на булыжнике наточила, капнула на лезвие йода.
— Клади на доску палец! — тоном, не терпящим возражений, приказала. — И в глаза мне смотри! Не моргай совсем!
Лёха свой дрожащий палец, вместе с мёртвым леммингом, на доску пристроил, в глаза жене уставился.
Айна руку с зажатым ножом вверх отвела и рубанула, Лёхе в глаза неотрывно глядя, так ни разу на злосчастный палец и не посмотрев.
Сизый только промычал что-то неразборчивое, задышал учащённо.
Чукчанка ему обрубок своим синим волшебным порошком присыпала, перевязала остатками американского бинта.
— И ничего страшного, — вымученно улыбнулся Лёха. — Палец-то на левой руке был, бесполезный совсем. А спусковой курок я указательным пальцем правой руки нажимаю…
Укус на плече Ника Айна обработала тем же синим порошком, повздыхала недовольно:
— Ничего тут не отрежешь. А надо бы. Закипит теперь кровь? Не закипит? Не знаю. Ждать будем.
Неожиданно стемнело, солнце зашло за горизонт.
"А ведь уже середина июля, — вспомнил Ник. — Кончается полярный день. Надо торопиться — в сентябре тут уже зима начнётся, пурга неделями будет мести".

На заре Ник проснулся от жалобного визга. Мышиная стена вплотную подошла к Палявааму, до берега реки леммингам оставалось метров десять. На образовавшейся нейтральной полосе бестолково метались вдоль берега, из стороны в сторону, два зайца и хромой, видимо совсем уже старенький, песец. Зайцы отчаянно визжали, песец только фыркал, зайдя передними лапами в реку.
Мыши ещё приблизились, через мгновенье множество рыжих тел взвилось в воздух, острые зубы впились в тела жертв.
Зайцы почти сразу же были погребены под буро-рыжим «ковром», а песец, весь облепленный рыжими комочками, бросился в воду. Паляваам подхватил его и безжалостно понёс — к ближайшему перекату, на верную смерть.
Было видно, что лемминги ни на секунду не прекращали работать своими челюстями — уже через несколько секунд вода вокруг плывущего песца стала ярко-красной…
Ник развёл небольшой костёр, вскипятил воды в котелке, бросил в кипяток пару пригоршней брусничных листьев. Сидел у костерка, прихлёбывая маленькими глотками тундровый чай, размышлял:
"Багги и мотодельтапланы в 1938 году? Это более чем удивительно! Но всегда же было так, что все новейшие достижения технического прогресса силовые службы подминали под себя. Использовали по-тихому, берегли как зеницу ока. Потом всплывало всё, конечно, на поверхность, или параллельные разработки достигали того же результата. Так что не стоит голову над этой несуразицей ломать, проще принять все факты как непреложную данность, да и успокоиться на этом…"
На берег, обнимаясь и отчаянно зевая, вышли молодожёны.
Лёха навёл на противоположный берег подзорную трубу, долго наблюдал за леммингами. Примерно девяносто процентов грызунов двигались вдоль берега реки вверх по течению, оставшиеся десять — вниз. Из тундры прибывали всё новые и новые мышиные легионы, на берегу Паляваам постоянно образовывались заторы, лемминги сотнями срывались в бурные воды, отчаянно пытались выплыть, но, в итоге, тонули на перекатах.
— Те, которые вниз по реке идут, — глупые. Там болото, за ним — Чаунский залив. Все утонут. Остальные — умные. От них много бед ещё будет, — объяснила Айна.

Через четверо суток пропали лемминги, только одиночные особи по противоположному берегу вяло разгуливали, доедая трупы собственных соплеменников.
На рассвете Айна оленей в тундру отпустила, только одного, что поупитаннее других был, оставила. Дождалась, пока остальные олени в тундре затеряются, подошла к оставшемуся рогачу, по грустной морде успокаивающе погладила и убила — одним выстрелом в ухо. Ловко освежевала, лучшие куски мяса в два брезентовых мешка сложила.
Ник с Сизым тем временем весь скарб нехитрый заскладировали в прицеп, закрепили груз надёжно, чтобы в дороге не болтался.
Во время сборов даже поругаться друг с другом немного успели — из-за спирта, найденного в лагере.
— Нам воды надо с собой обязательно взять, — настаивал Ник. — Айна говорит, что в дороге с водой будут проблемы. Падаль там уже вовсю гниёт, вся вода заражена разной гадостью. Поэтому выплёскивай спирт, канистру помой и водой из родника наполни.
— Ты что, сдурел совсем? — возмутился Сизый. — Как это можно — спирт выливать? Да я даже представить такого себе не могу! Давай его просто разбавим водичкой? А?
— Ага, и получим — двадцать литров водки. Оно куда как отлично. Выедем в тундру и пьянку знатную устроим — чтобы небеса вздрогнули.
— Ну да, не очень красиво получается… — Лёха в затылке почесал. — Можно только половину спирта вылить, а остаток — водой разбавить. Как такой тебе вариант, начальник?
— Отставить разговоры! — всерьёз разозлился Ник. — Старшина Сизых, немедленно освободить канистру от спирта и наполнить водой! Это приказ! Выполнять без разговоров!
Негромко ругаясь сквозь стиснутые зубы, Лёха наполнил спиртом флягу, что от Эйвэ осталась, всё остальное вылил прямо в Паляваам, наполнил канистру родниковой водой.
В конце концов, расселись все по своим местам, согласно походному распорядку.

Ник "лозунг дня" провозгласил:
— Первый в истории Чукотки трансконтинентальный автомобильный пробег "Паляваам — Анадырь" объявляю открытым! Доброго пути вам, товарищи! Да пребудет над всеми нами Светлая Тень!

Глава семнадцатая
Мёртвую Тундру пересекая

В очередной раз форсировали Паляваам, быстро проехали через каменистое нагорье. Тяжело нагруженный прицеп мягко катился сзади, изредка подпрыгивая на особенно крупных булыжниках.
Перед началом пологого спуска Ник остановил машину.
Перед ними лежала абсолютно серая, совсем ещё недавно — нежно-зелёная, равнина. Даже заросли куруманника стояли абсолютно голые, лемминги ни одним зелёным листиком не побрезговали.
Тундра, как ветреная красавица, перекрасилась в очередной раз.
Пахло сладковатым смрадом: всё пространство, сколько хватало взгляда, было усеяно трупами животных. В основном — леммингов, но попадались тушки песцов, евражков.
Неподалёку обнаружился наполовину обглоданный череп с большими, закрученными в крутую спираль рогами. Похоже, это горный баран — так и не успел убежать от Рыжей Смерти…
— Вот она — Мёртвая Тундра, — негромко проговорила Айна, не отрывая глаз от печального пейзажа. — Нельзя людям по Мёртвой Тундре ходить. Нельзя. Шаманы говорят — худо будет.
— Так мы и не пойдём, — невесело отшутился Сизый. — Мы поедем! А это совсем уже другое дело, поэтому всё хорошо и сладится.
А Ник смотрел в обратную сторону, про себя с прощался рекой:
"Прощай, Паляваам-братишка! Спасибо тебе за всё, выручал ты меня много раз. Спасибо тебе! Не знаю, свидимся ли когда? Удастся ли ещё порыбачить на твоих берегах? А пока — прощай, не держи зла, если что не так!"

Часа четыре ехали без остановок. Суммарно километров сто двадцать проехали, но, если расстояние по прямой линии посчитать, то от места старта отдалились всего километров на пятьдесят.
Приходилось постоянно лавировать, выписывая замысловатые фигуры по неровной поверхности тундры. Прошедший недавно ливень оставил везде свои невесёлые следы: местами сильные струи воды размыли почву, образовав сеть небольших оврагов, часто попадались сильно заболоченные участки. Несколько раз даже приходилось выталкивать застрявший в болотистой грязи автомобиль, подкладывая под колёса тоненькие берёзовые и ольховые ветки.
Давно Ник не сидел за рулём — навалилась усталость, занемела поясница.
Выбрав относительно сухое место, он остановил машину и заглушил двигатель.
Вокруг царствовала абсолютная тишина.
Абсолютная: без противного писка вездесущей мошкары и щебетания мелких птах, даже ветер не шелестел в траве — по причине отсутствия таковой.
Айна осуждающе посмотрела на безобразные следы, оставленные на теле тундры широченными колёсами «багги», недовольно покачала головой:
— Глубокие следы, плохие. Десять Больших Солнц пройдёт, пока они зарастут травой. Плохо это. Бедная тундра. Не любят её белые люди.
Добавила несколько слов на чукотском, явно ругательных, и пошла быстрым шагом в сторону ближайшего холма.
— Куда это она направилась? — забеспокоился Ник.
— Да просто по нужде отошла, — успокоил Сизый.
Ник непонимающе пожал плечами: такими условностями чукчанка до этого всегда пренебрегала, отходила метров на тридцать в сторону, да и делала преспокойно, никого не стесняясь, свои дела. В суматохе постоянно мелькающих событий на такие мелочи никто и внимания не обращал.
Лёха охотно пояснил:
— Это я с ней небольшую политинформацию провёл — о порядках и обычаях Большой Земли. В том числе и о том, чего надо стесняться, чего делать никогда не следует, чтобы впросак не попасть. Молодец, всё на лету схватывает! Мы с ней ещё позанимаемся — разными политесами…
Из сухих веток куруманника развели маленький костерок, немного перекусили вяленой моржатиной и китовым салом.
Сизый из канистры в алюминиевую кружку воды набулькал — до половины, с фляжки открутил колпачок, спирта добавил — до краёв.
— Предлагаю выпить — за начало нашего славного автопробега! Героического насквозь, ясен пень!
Ник не возражал: если с устатку да по чуть-чуть, то когда оно мешало?
Выпили по очереди, рукавами кухлянок занюхали.
— А славная мне голубка досталась, — заявил чуть-чуть захмелевший Лёха, махнув рукой в сторону холма.
Там, на самой вершине, стояла Айна, наблюдая в подзорную трубу за ближайшими окрестностями. Ник даже залюбовался гибкой и грациозной фигурой девушки, впрочем, и не девушки уже.
— Повезло мне, — продолжал беззастенчиво хвастать Сизый. — Умненькая, смазливая, а темперамент какой — словами не описать! И обучается быстро всяким штукам — вдумчиво и старательно. Так что, начальник, завидуй мне!
— Ты лучше мне объясни другое, — начал Ник давно уже задуманный разговор. Всё откладывал: то одно, то другое. А тут, вроде, окошко в делах и заботах образовалось, можно и прояснить некоторые странности и непонятки. — Никак я не могу понять, почему это ты так легко согласился на Курчавого работать, в «Азимут» вписаться. Ну вот никак не могу. Авторитет, вор в законе, «смотрящий», и вдруг — снюхался с легавыми. Причём сразу согласился на всё, даже уговаривать не пришлось. В чём тут разгадка шарады, объясни мне. А то уже устал я — теряться в догадках.
Сизый сразу перестал улыбаться, посерьёзнел, старательно покатал морщины по лбу. Минуты две молчал, прежде чем ответить:
— Можно было бы легко, командир, отмазаться, на тормозах спустить эту тему. Мол, испугался, что шлёпнут — в случае моего отказа. Вот испугался, поэтому и согласился, точка. Такие мысли тоже были, пень ясный, о том, что шлёпнуть могут. Но не это главное. Совсем не это. Понимаешь, скука и однообразие надоели. У «законников» вся жизнь на долгие годы вперёд расписана. Того нельзя, этого нельзя. Квартиры своей иметь нельзя, дома. Только мелкие вещи можно: одежду там, обувь, бритву с помазком. Всё время надо только об общаке заботиться: собрал со всех доли малые, калым так сказать, потратил на необходимые нужды, перед сообществом отчитался. И так — по кругу. А ещё постоянно чморить кого-нибудь надо — по делу и без. Даже если некого и не за что. Обязан «смотрящий» чморить, иначе какой из него авторитет? Ну, ещё раз в два месяца полагается кому-нибудь из непокорных, или просто крысятнику, пойманному на тёплом, перо в бок вставлять. Надоело мне жить по этим… как же их?
— Стереотипам, — подсказал Ник.
— Точно, именно по ним. Да и не живут «смотрящие» долго. Пока со здоровьем всё нормально и силы есть, то ещё ничего. А полтинник когда разменял? Глаз замыливается, молодёжь наглая начинает поджимать. Так все и ждут, когда ты косяков знатных накосячишь, чтобы всей стаей броситься и порвать — на части мелкие.
— Знакомая сентенция, — согласился Ник. — "Акела промахнулся" называется.
— С Акелой твоим незнаком, — продолжил изливать душу Сизый. — А с «промахнуться» ты, начальник, в самую точку попал. Давно я уже стал задумываться о том, чтобы соскочить с этого безнадёжного дела, другую жизнь начать. А тут капитан Курчавый со своим предложением подъехал, мол: "Хорошие боевики — они всегда нужны, во все времена. Россия — страна большая. Значит, и проблемы всегда большие возникать будут. И решить эти проблемы не всегда будет можно… э-э…"
— Адекватными методами.
— Да, правильно. И ещё сказал тогда, мол: "Хорошие боевики — достояние всей нации. Государство о них заботится, жильё бесплатное предоставляет, приличное денежное содержание". Почёт и всеобщее уважение, опять же. Я и подумал тогда — а почему бы и нет? Нормальная профессия. И всё равно, кто там у власти находится: сегодня Сталин — на него работаем, завтра другой авторитет страну под себя подомнёт — на этого. Главное: своё дело исполнять хорошо, без косяков то есть. Крутые… э-э…
— Профессионалы.
— Вот именно. Они завсегда будут нужны. Да и старость — вовсе не помеха. В том смысле, что надо будет кому-то новых боевиков готовить, обучать их, опытом делиться накопленным. Как, командир, доволен ты таким рассказом, развеял я твои сомнения?
— Пожалуй, что и да, — кивнул головой Ник. Про то, что ради обеспечения полной государственной секретности тех или иных событий конкретных исполнителей операций и ликвидировать могут, упоминать не стал — чтобы друга не расстраивать.
— Тут вот ещё какое дело, — вспомнил Лёха. — «Законникам» запрещается семью иметь: законную жену, законных детей. На незаконных глаза-то закрывает сообщество. Но чтобы официальным порядком — ни-ни. Мне вот Айна сказала вчера, что у нас с ней четверо детишек будет: два мальца и две девахи. Так её отец-шаман, мол, напророчил. Так я, представляешь, командир, обрадовался! Сам этой радости потом удивился, но до сих пор хожу счастливый. Вот они, какие повороты бывают в нашей многогрешной жизни!
Пришлось прервать интересный разговор — Айна с холма спустилась, присела около костерка, кусочек моржового мяса себе отрезала.
Пожевала без аппетита и сообщила — невозмутимо, как будто говорила о зряшном пустяке:
— Там, к закату. В половине оленьего перехода. Стоят ещё одни ревущие нарты белых людей.
— Что? — Сизый на месте подскочил. — Ещё одна машина? А люди? Людей видела?
— Нет, — Айна, как ни в чём не бывало, продолжала меланхолично жевать. — Нет там людей. Живых. Мёртвые, может, и есть. Давно эти нарты стоят.
Затушили костёр, решили съездить на разведку, любопытно стало, что это ещё за автомобиль такой объявился в Мёртвой Тундре.
Через час подъехали к непонятному объекту, метров ста не доезжая вылезли из машины, осторожно пошли вперёд, Лёха — с ружьём на изготовку.
Такой же «багги», как и у них, только явно не на ходу: одно железо осталось, все провода и шланги лемминги во время своего недавнего нашествия сглодали и погрызли.
Рядом с разорённым автомобилем на погрызенном по краям брезенте лежали останки двух человеческих тел. Судя по обрывкам одежды — "пятнистые".
— Ура! — радостно завопил Сизый. — Смотри, командир, винчестеры!
Действительно, недалеко от незадачливых «пятнистых» на земле валялись две уже хорошо знакомые винтовки без полагающихся кожаных ремешков, с десяток сменных магазинов.
— Ничего не понимаю, — удивился Ник. — Оружия у них было в достатке. Что же тут произошло? Кто же их так?
Айна подошла к останкам, осмотрела черепа, порылась в ворохе костей, присмотрелась к следам на земле, объяснила негромко:
— Тут палатка стояла. Они спали. Пришёл голодный медведь. Он от рыжих мышей много Маленьких Солнц уходил. Устал, есть хотел. Забрался в палатку. Убил «пятнистых». Съел, сколько смог. Ушёл. Потом рыжие мыши пришли, доели.
Ник согласно кивнул головой:
— Похоже на правду. Но почему их двое? На той сопке, возле лагеря, только один был. Откуда же второй взялся?
Сизый брезгливо поднял с земли резиновую подошву с остатками кожаного голенища, повертел перед глазами, отбросил в сторону, нагнулся за другой подошвой.
— Нет, начальник, — доложил. — Это совсем другие люди. У того, что от меня тогда скрылся, судя по следам оставленным, сорокового размера были сапоги, а у этих — сорок третьего, не меньше.
Ник сел за руль:
— Бог с ними со всеми. Винчестерами разжились, патронами — спасибо медведю за помощь. Думаю, что у того шустрого, что с сопки живым ушёл, где-то рация была спрятана. Он этих двоих и направил к избушке на Палявааме, нас стеречь. Всё, рассаживайтесь по местам, сподвижники, едем дальше!
Километров десять и успели всего проехать. Закружилась у Ника голова, ладони, обнимающие автомобильную баранку, безвольно разжались, руки плетями вдоль тела повисли, из носа потекла сизая юшка. Хорошо, успел ещё резко ударить по тормозам.
Теряя сознание, всё же услышал последние слова Айны:
— Лёша, у него кровь закипает. Нож ему вставь между зубов. Чтобы язык не откусил.

Очнулся Ник ночью, в предрассветный час. Закат ещё догорал пунцовыми углями, а рассветная зорька уже теплилась — робкой улыбкой.
Ник сидел на земле, прислонившись затылком к широкому колесу верного «багги», правой щеке было тепло, во рту притаилась великая сушь.
— Попей, командир! — откуда-то издалека попросил Сизый. — Попей! Тебе сейчас пить много надо. Это отвар золотого корня, Айна в тундре нашла.
Губ коснулся край алюминиевой кружки, Ник сделал несколько жадных судорожных глотков, закашлялся. Вкус у напитка был странный: кисловатый, с привкусом имбиря.
— Что со мной? — спросил Ник. — Где мы? Где Айна?
Лёха опустился перед ним на корточки:
— Похоже, тот рыжий крыс — чмо гадкое, что тебя укусил за плечо — в кровь умудрился какую-то гадость занести. И ничего тут странного нет, лемминги же не чистят зубов специальным порошком под названием «Жемчужный». Мы всё там же, где тебя кондратий чуть не хватил. Я-то — лох тюремный, машину не умею водить. Ничего, потом подучишь, я способный. А Айна сейчас камлать будет, шаманить то есть. Просить у местных богов, чтобы они тебе даровали выздоровление. Даже бубен смастерила настоящий: каркас сплела из куруманника, потом запасные моржовые штаны распорола, на этот каркас натянула. Хороший бубен получился, громкий. Сегодня, говорит, очень удачная ночь — впервые за лето на небо выйдут Тени Огня. Это она, наверное, про северное сияние. Давай, командир, попей ещё.
Ник ещё попил странной жидкости, медленно повернул голову: метрах в тридцати от машины горел большой жаркий костёр, около которого застыла Айна, внимательно вглядываясь в небо — в его тёмный западный край.
На девушке была её свадебная одежда: широкий бордовый малахай до самой земли, щедро украшенный бисером и блестящими монетками. Только песцовая шапочка с пыжиковым хвостом отсутствовала: густые чёрные волосы Айны, обычно заплетённые в тонкие косички, на этот раз свободно ниспадали вниз — одним блестящим потоком. Лицо девушки было покрыто чёрными и коричневыми знаками — вычурными и странными.
Айна, ударив в бубен, прокричала несколько гортанных резких фраз.
На небе её услышали: от тёмной линии горизонта до тусклого ковша Большой Медведицы протянулись неровные светло-зелёные полосы. Через несколько мгновениё полосы начали изгибаться, меняя и беспорядочно чередуя цвета. Вот одни полосы стали светло-голубыми, другие — светло-розовыми, между ними беспорядочно заплясали сиреневые и фиолетовые сполохи. Постепенно вся западная часть неба окрасилась в самые невероятные, но удивительно нежные при этом оттенки. Тени Огня горели, расширяясь и сужаясь, пробегали в разные стороны, но никогда не пересекались между собой. Ник завороженно смотрел на небо, уже не понимая, — явь это чудесная или самые обычные галлюцинации.
Айна закружилась в каком-то странном танце, полном резких угловатых движений, запела что-то тягучее на родном языке. Порой в песне проскакивали просительные и жалостливые нотки, иногда угадывались угрозы, звучала неприкрытая агрессия.
Удары в бубен становились всё чаще и громче, девушка, обойдя несколько раз вокруг костра, по широкой дуге стала приближаться к Нику.
Вот её тоненькая фигурка полностью заслонила Тени Огня.
Ник видел только её глаза — чёрные, бездонные, необычные.
Айна сделала два шага в сторону: опять перед Ником оказались разноцветные бегущие полосы, переливающиеся нереальными оттенками.
Девушка встала перед Ником и, не прекращая петь, стала раскачиваться из стороны в сторону. Перед его взором замелькал нескончаемый калейдоскоп: чёрные страшные глаза — светло-зелёные всполохи, глаза непонятного цвета, но полные доброты и надежды — розовые полосы с сиреневыми прожилками…
Сколько это длилось? Может — час, может — гораздо дольше, Ник уже перестал ориентироваться во времени.
По лицу Айны текли тоненькие ручейки пота, в уголках губ пузырилась пена, лицо перекосила гримаса нешуточной боли. Её движения всё убыстрялись, бубен гудел уже одной нескончаемой тоскливой нотой. Тени Огня, казалось — вслед за девушкой, заметались по небу с невероятной скоростью, изгибаясь уже совсем по невероятным траекториям.
Ник почувствовал, как по позвоночнику прошла тёплая волна, нестерпимо закололо в солнечном сплетении, голова стала ясной и пустой. Неожиданно для себя он упруго вскочил на ноги и громко запел — на совершенно незнакомом ему языке, мягком и певучем, полном множества звонких согласных. Было легко и невероятно радостно, душа пела и как будто улетала — в блаженную даль…

Стало жарко, Ник перевернулся на другой бок, нетерпеливым движением руки сбросил с плеч укрывающую его кухлянку. Коварный солнечный луч тут же воспользовался этим, лихо заплясал на его лице. Ник чихнул и проснулся.
Солнце стояло в зените, следовательно, было часа три пополудни.
На земле, рядом с его головой, стояла знакомая алюминиевая кружка, наполненная бурой жидкостью. Ник взял кружку в руки, принюхался: пахло имбирём, значит, настой золотого корня, гадость знатная. Хотелось обычной воды, свежей и прохладной.
Ник встал на ноги, огляделся по сторонам. Совсем рядом дремал неуклюжий «багги», около потухшего костра, на куске брезента, спали Айна и Лёха, обнявшись и похрапывая в унисон.
Ник прислушался к ощущениям организма: нигде не болело, не ныло, не потрескивало, не саднило.
Подошёл к прицепу, взял в руки канистру с водой, канистра оказалась подозрительно лёгкой. Отвинтил крышку, заглянул внутрь. А воды-то — меньше литра осталось. Как же так? И что делать дальше? В обозримых окрестностях воды, пригодной для питья, не наблюдалось, только мутные жёлтые лужи, полные гниющей падали.
Подошёл к спящим молодоженам, потряс Сизого за плечо.
Лёха мгновенно открыл глаза, оценил ситуацию, ловко убрал руку Айны со своего плеча, сполз ужом с брезента.
Отошли в сторонку.
— Куда вся вода подевалась? — спросил Ник, демонстративно легко поднимая с земли канистру.
— Так оно это, начальник, — сонно промямлил Сизый. — Мы тут уже трое суток паримся, а тебе нужно было много пить — чтобы кровь остыла. Вот воды и поубавилось.
— Как — трое суток?
— Ну, так до камлания ты сутки с небольшим в трансе пребывал да ещё двое после него продрых.
— Это получается, что я и выпил всю воду? — засмущался Ник.
Лёха руками успокаивающе замахал:
— Да ладно тебе, мы тоже пили, какие претензии.
— Не в претензиях дело. Что дальше делать будем?
— Мы только и ждали, когда ты в норму придёшь… — Сизый продолжал широко зевать. — Айна говорит, надо ехать к той высокой сопке, — рукой на юг показал.
— Там что, вода есть?
— Не знаю, она не говорила. Просто к той сопке, и на этом всё. Сил у неё осталось мало совсем после этого камлания, — жалостливо поглядел в сторону спящей жены, вздохнул тяжело. — Оказывается, трудное это дело — шаманкой быть! Кстати, командир, ты часа два на каком языке песни орал?
Ник только отмахнулся, мол, нашёл время приставать с глупостями.
Через полчаса Айна проснулась. Ник в первый момент её даже не узнал: бледная до синевы, глаза запали глубоко, лицо измождённое, словно год на лесоповале провела. Шатало её из стороны в сторону, того и гляди — упадёт.
— Спасибо вам, Айна! — неуклюже поблагодарил Ник. — Спасли вы меня, умереть не дали.
Девушка только улыбнулась смущённо, непонимающе:
— Это не я. Это боги, командир. Нравишься ты им. Много хорошего ещё сделаешь. Вот они и спасли тебя. Их благодари.
Съели по куску вяленой моржатины. Ник скромный завтрак запил своим отваром из золотого корня, Сизый с Айной сделали по паре глотков воды прямо из канистры.
Заправили в бензобак «багги» горючее, расселись по местам. Автомобиль чихнул пару раз, нехотя завёлся и покатил — в сторону высокой сопки, чья вершина слегка возвышалась над южной частью линии горизонта.
До сопки ехали гораздо дольше, чем планировали. В тундре перспективы обманчивы: визуально кажется, что до нужного объекта километров тридцать, а по факту — все шестьдесят выходит.
Уже вечер наступил, когда они подъехали к подножию сопки.
— Надо спешить, — предупредила Айна. — До заката надо быть на вершине. Иначе не увидим.
Ник не стал спрашивать, что они должны увидеть, забросил винчестер за плечи, взял, под неодобрительным взглядом Сизого, девушку на руки и пошёл вверх по склону. Леха шёл рядом, изображая громким пыхтением жуткую ревность.
Через некоторое время он всё же отобрал у Ника вожделенную ношу и уже до самой вершины не отдал. Потел, сопел, кашлял, но пёр безостановочно вперёд.
"Вот же — ревнивый частный собственник", — усмехался про себя Ник.
На вершине Айна неуклюже соскочила с рук мужа, достала из бокового кармана кухлянки подзорную трубу, скупо пояснила:
— Сейчас вся тундра без травы. Мёртвая Тундра. Раньше трава вырастет там, где вода близко от земли. Где подземные реки текут. Когда близко смотришь — ничего не увидишь. Сверху можно заметить. Где зелёное увидишь — там копать надо. Там родник можно найти.
Долго, минут сорок, разглядывала окрестности, наконец Сизому подзорную трубу протянула.
— В сторону той сопки горбатой смотри. Посередине, между ней и нашей сопкой.
Леха в указанное место трубу навёл, пялился, пялился старательно, но так ничего и не увидел.
— Ничего я там не вижу интересного, серое всё, как тюремная роба, нет никакой травы.
Айна на него рассердилась, попросила Ника на то место посмотреть:
— Ты командир, траву не ищи. Нет там её. Пока нет. Но она уже растёт под землёй. Её под землёй надо увидать. Понимаешь?
Приставил Ник окуляр оптического прибора к своему левому глазу, правый зажмурил, навёл подзорную трубу на горбатую сопку. Занятное сооружение: четыре покатых полусферы — одна выше другой.
Опустил трубу вниз, зафиксировал подножие горбатой достопримечательности.
Где же тут середина этой воображаемой прямой линии? Ага, похоже, здесь. Все серое, однообразное, одинаковое. А если посмотреть "на другой скорости"?
Ник стал водить трубой из стороны в сторону, одновременно то поднимая, то опуская её. Показалось, или действительно один из серых участков чуть зеленее? Это не было явно заметно, просто угадывалось. Ну-ка, ещё раз!
— Вижу, — взволнованно сообщил Ник. — Угадывается зелень. Там ещё здоровый белый камнище лежит, — снова припал к окуляру подзорной трубы. — Только площадь этого «зелёного» участка совсем даже не маленькая, несколько квадратных километров. Попробуй отыщи там этот подземный родник!
Айна радостно улыбнулась и махнула рукой, мол, спускаемся.
Сизый с видимым удовольствием подхватил её на руки и бодро зашагал вниз.
Ник, ещё некоторое время полюбовавшись местными предзакатными пейзажами, тронулся следом.
Подойдя к машине, он застал там странную картину: Сизый ползал по прилегающему куруманнику, обламывал сухие ветки с раздвоениями в виде рогаток и охапками складывал их у ног Айны.
Девушка внимательно рассматривала каждую ветку, кладя на указательный палец, определяла центр тяжести, нежно прикасалась к поверхности древесины пальцами, гладила кору, местами покрытую мхом. Большинство рогулек она отбрасывала от себя налево, справа лежали только две берёзовые «лозы». Ник сразу понял, что Айна решила заняться лозоходством — когда-то давно наблюдал он за этим процессом по телевизору.
— Не надо больше, Лёша! Хватит! — крикнула мужу Айна.
Ник поднял с земли одну из берёзовых рогаток, зажал боковые отростки между большим и указательным пальцами, вытянул руки далеко вперёд, и, закрыв глаза, медленно двинулся вперёд.
— Командир, ты умеешь искать воду? — удивлённо выдохнула чукчанка. — Ты — белый шаман?
— Совсем даже и нет, — усмехнулся Ник, кладя ветку на место. — Просто видел однажды, как это другие делают, вот и запомнил.
— Это очень хорошо, — прошептала девушка, бросив на Ника странный, немного испуганный взгляд.
Подошёл Лёха. На ужин съели по куску китового сала, выпили остатки воды — дальше отступать было некуда.
Солнце тем временем уже зашло за горизонт, стемнело. Решили поспать часа полтора и выехать на поиски воды уже на рассвете, чтобы не заблудиться случайно.
"Багги", довольно урча, выписывал по тундре замысловатые кружева, объезжая ямы и промоины, но неуклонно приближаясь к горбатой сопке. Ник усердно крутил баранку в разные стороны, время от времени поглядывая вперёд, чтобы не проехать мимо приметного белого камня.
Проехали, конечно. Пришлось возвращаться, нарезать круги по всей округе.
— Вон он, начальник! — обрадовался Сизый. — Правей заворачивай, правей!
Подъехали к камню. Айна взяла в руки лозу, пошла от камня по спирали, негромко напевая грустную мелодию.
Через час вернулась и повторила свою попытку, разворачивая спираль на этот раз в другую сторону.
Опять неудача.
Плача на плече у Сизого, девушка попросила Ника:
— Теперь ты, командир, попробуй. У Айны мало сил осталось. Тебе отдала в Ночь Теней Огня. Ты попробуй. У тебя получится. Иди вперёд, по кругу. Думай о хорошем. Молись. Или песню пой. Которую любишь петь…
Ник, вытянув вперёд руки с "волшебной лозой" и закрыв глаза, шёл по тундре и вполголоса пел печальный белый романс. Сам его и сочинил совсем недавно, в избушке на берегу Паляваама. Не спалось тогда, думы заедали: о своей судьбе непростой, об этом несчастном временном пробое…
Петь было совсем непросто, во рту было сухо, в гортани покалывало от жажды. Во время шестого исполнения этого шедевра кончик «лозы» уверенно качнулся вниз. Ник отбросил ветку, сделавшую своё почётное дело, в сторону, опустился на колени, достал из ножен охотничий нож.
Вырезал квадратный кусок тундрового дёрна, стал углубляться в землю — сантиметр за сантиметром. Остриё ножа царапнуло по камню. Приличный булыжник попался, такой запросто не выкопаешь.
— Подожди, Никита Андреевич, — предложил подбежавший Сизый. — Я сейчас, мигом!
Через пять минут принёс монтировку, доставшуюся в качестве довеска к славному "багги".
Завели изогнутый конец железяки под некстати встреченный камень, навалились вдвоём. Громко чавкнув на прощанье, булыжник поддался, пошёл наверх и через минуту был извлечён на поверхность.
Образовавшаяся в земле ямка начала быстро заполняться прозрачной водой.
— Ура! — сообщил всему миру об очередной победе импульсивный Лёха. — Айна, лети скорей сюда, голубка моя! У нас воды нонче — реку новую сделать можно!

Про новую реку Сизый, конечно же, приврал, но родничок бодрый такой народился, активный.
Впадину в земле расширили, углубили, на дно получившегося «колодца» насыпали мелкой гальки — для фильтрации воды, выкопали узкую канавку — для отвода излишков воды в тундру.
Через час, когда вода в «колодце» отстоялась, напились вволю, канистру под самую крышку наполнили, в систему охлаждения автомобиля залили свежей воды.
Можно двигаться дальше.

Ник смахнул со лба капельки пота, распахнул кухлянку. Над Мёртвой Тундрой поднималось душное марево, стало нестерпимо жарко — как в хорошо натопленной парной.
Айна озабоченно посмотрела на белёсое небо.
— Горячий День начинается. Надо тень искать. Прятаться в ней. Сегодня Солнце очень злое. Может в голову ударить. Даже убить может…

Глава восемнадцатая
Ньянги — ужас в ночи

Жара навалилась всерьёз. Было уже за плюс тридцать пять, хотя ещё даже полдень не наступил. Дальше-то чего ждать?
Ник с Сизым разделись до трусов. Айна осталась в набедренной повязке и меховой кухлянке. Ей было очень жарко, и раньше она обнажилась бы до пояса совершенно не задумываясь, но теперь времена изменились.
После Лёхиных лекций о порядках и нравах Большой Земли девушка каждый свой бытовой шаг сверяла с канонами и устоями Нового Мира, где ей вскоре предстояло жить.
"Очень хорошо, даже славно! — подумал Ник. — Значит, верит, что мы живыми выберемся из этой заварушки. Лишь бы ещё эта Большая Земля нас приветливо встретила, в лагеря не отправила".
Медленно, на второй передаче продвигались на юго-восток, высматривая хоть какое-нибудь укрытие от безжалостных солнечных лучей.
Подул встречный ветер, но облегченья не принёс: его порывы только обжигали лицо, бросая навстречу путникам пригоршни колючей серой пыли.
Только когда в радиаторе машины начала закипать вода, вдали показалось некое подобие долгожданного убежища.
Над тундрой возвышалась необычная скала, имеющая в своём горизонтальном сечении почти правильный квадрат. Каждая сторона квадрата едва превышала четыреста метров, да и высота боковых рёбер этого каменного параллелепипеда была незначительной — метров пятнадцать всего. Зато все боковые грани были строго вертикальными.
— Удача козырная, фарт голимый! — заявил Лёха. — Сперва спрячемся с той стороны, где сейчас есть тень, солнце поднимется выше — тень с другой стороны образуется, мы туда переместимся. Всё просто — как лоха в галстуке на три напёрстка развести!
Дождались, когда вода в радиаторе «багги» немного остынет, повернули к спасительной скале. Еле-еле, с частыми остановками, доехали, завернули за грань, отбрасывающую на землю недлинную тень, вплотную подъехали к серой каменной стене.
Здесь было просто бесподобно прохладно, даже воздух был какой-то вкусный — свежий и влажный.
— Вот так-то, всегда, малолетки неразумные, слушайтесь дядю Сизого! С ним не пропадёшь! Он плохого не посоветует! — пузырём надувался от гордости Лёха.
Ник потрогал ладонью вертикальную стену, нависающую над ним, — каменная поверхность оказалась шершавой и холодной.
Прислонился к стене горячим лбом и стоял так минут пятнадцать, испытывая удовольствие, невыразимое словами. Примерно то же ощущает докрасна распаренный мужик, выбегающий из жарко натопленной бани и бросающийся в холодный снежный сугроб.
Как ощущения данного мужика описать — однозначно и доходчиво для тех, кто ни разу не принимал участия в таком незамысловатом аттракционе?
Рядом с Ником к прохладной стене прислонилась, вернее — распласталась на ней всем своим худеньким телом, Айна. Больше часа так простояла, пока окончательно в себя не пришла.
— Горячий День один раз в семь Больших Солнц бывает, — утешила. — Следующее Маленькое Солнце добрым будет. Холодным.

Время шло, спасительная тень укорачивалась.
— Всё, пора! — решил Сизый. — Давай, начальник, за следующий угол заедем, тень сейчас там поселится.
Завёл Ник мотор, проехал вперёд, повернул за угол, припарковался возле новой каменной стены. Эта стена ему сразу какой-то странной показалась, необычной: во-первых, цвет неожиданный — густо-оливковый, во-вторых, вся поверхность стены была покрыта мелкими капельками воды — и это в такую-то жару?
Ник вылез из машины, провёл ладонью по оливковой поверхности. Странная стена оказалась на удивление тёплой и гладкой — словно бедро молоденькой девушки.
"Не нравится мне это место, — твёрдо решил про себя Ник. — Спадёт жара к вечеру — сразу же и уедем".
Подошедшая Айна огляделась вокруг и подтвердила его опасения:
— Плохое это место, командир. Странное. Около холодной стены были мёртвые мыши. Около этой, тёплой, их совсем нет. Мыши боялись этого места. Обошли его. Нам тоже бояться надо, уходить.
— Ты, голубка моя, пургу гонишь, — возразил ей Сизый, пребывающий в благостном настроении. — Нам-то чего бояться? С каких это пирожков — в компот писать? Чуть опасность появится на горизонте — заведём сразу мотор и по газам! Ищи ветра в поле!
Впрочем, видя, что эти слова должного успокаивающего эффекта на суженую не произвели, снял винчестер с плеча и неторопливо пошёл вдоль стены — на поиск мнимых, на его взгляд, опасностей.
И двухсот метров не прошёл Лёха, на корточки присел испуганно, винчестер вперёд выставил, потом обернулся и показал рукой, мол, ко мне идите, а потом палец к губам приложил, мол, только очень тихо.
Ник с Айной переглянулись и осторожно, друг за другом, на цыпочках, подошли к Сизому.
— Смотрите! — Тот куда-то за своё плечо кивнул.
Ник метра на три от каменной стены отошёл — ба, так это же вход в пещеру!
Из-за голенища одного торбаса гранату достал, из-за голенища другого — запал, соединил эти составные части в единое целое, подошёл поближе.
Однако, блин чукотский, да с печенью моржовой!
Провал в стене впечатлял: почти прямоугольный, только кровля была слегка выпуклой, с рваными неровными краями, шириной — метров десять, высотой — метров семь.
Было видно, что пол пещеры под острым углом уходит вниз.
Ник дал отмашку — отходим в срочном порядке!
Возле «багги» устроили импровизированное совещание.
— Из этой норы странно пахнет, — поделилась своими ощущениями Айна. — Незнакомый запах. Тревожный. Не надо ходить туда.
Лёха был настроен прямо противоположно:
— Мы же по Мёртвой Тундре путешествуем. Сама ведь говорила, что здесь никого живого быть не может — на много дней пути. Любая животина давно уже свои копыта, или там лапы, откинула. От жажды, или, совсем наоборот, отравленной воды напившись. Ведь так? Говорила или нет? Чего молчишь-то? За свой базар всем отвечать надо, даже тебе, голубка моя! Что, не совсем так говорила? Да брось, от изменения формы суть всё равно не меняется. Меня на понятиях никому развести не удавалось! Я считаю, что надо эту пещеру ошмонать тщательно! Странное это место, здесь я полностью согласен. Тем более, надо всё осмотреть, вдруг и найдём чего завлекательного. Например, эту жилу золотую, которую целая куча народа ищет, а найти не может…
Сизый ещё долго говорил, распаляя себя собственным энтузиазмом, выдвигая всё новые версии о том, что может быть спрятано в тайных закоулках загадочной пещеры.
Ник с окончательными выводами не торопился, размышлял:
"Уйти — штука нехитрая. Завелись, поехали да и забыли про эту пещеру. А если прав Сизый? Вдруг там действительно — золотая жила? Оливковый цвет стены указывает на наличие в местных породах минерала оливина, а он часто встречается рядом с золоторудными месторождениями. Чем чёрт не шутит? А еще пословица народная есть: никогда не знаешь — где найдёшь, где потеряешь! И вообще, надоело по этой Чукотке слоняться, оставляя за собой трупы — и своих, и чужих. Хорошо бы все проблемы решить сразу — в один удар. Раз — и готово! — размечтался уже Ник. — Доберёмся до Анадыря, доложим Курчавому: так, мол, и так, поставленная партией и правительством задача полностью выполнена. Принимай, страна, в свои закрома золото чукотское!"
Помялся ещё, конечно, для солидности, муки сомнений на лице изобразил и объявил своё командирское решение, мудрое и окончательное:
— Сходим на разведку, осмотримся. Время у нас есть, жара часов через пять спадёт, не раньше. Только очень осторожно пойдём, без излишней бравады.
В глубине души он и сам понимал, что мальчишество это глупое, сопряжённое с нешуточным риском, но ничего не мог с собой поделать. Как можно спокойно пройти мимо явной тайны, так и не попробовав разгадать её? Или мимо загадочной двери, так и не подёргав за медную дверную ручку, покрытую благородной патиной веков?

Сизый отправился на самый солнцепёк, где с помощью охотничьего ножа и монтировки произвёл лёгкую раскорчёвку местного куруманника.
Назад вернулся с целой охапкой длинных берёзовых корней, из которых Айна изготовила три метровых «плетёнки». Кончики этих кручёных цилиндриков Ник намочил в бензине — вот, по заверениям Айны, и готовы первоклассные факелы.
С собой взяли только оружие: Ник и Сизый — винчестеры, ну и по гранате на брата, ясен пень, Айна — своё ружьишко одноствольное.
Перед входом в пещеру подожгли факелы, Сизый троекратно перекрестился, Айна, немного посомневавшись, последовала его примеру, Ник ограничился плевком через левое плечо.
Айна не соврала, эти тундровые факелы очень даже хорошо освещали путь: неровные стены, сводчатый потолок пещеры и каменный, идеально гладкий пол, местами даже скользкий. Коридор шёл под уклон строго по прямой, метров через сто с потолочного свода стали свисать причудливые каменные наросты, напоминающие зимние сосульки.
"Сталактиты? Сталагмиты?" — попытался вспомнить Ник.
Ещё через минуту вышли в подземный зал, размеры которого даже при ярком свете факелов сразу было трудно оценить: высота свода — со взрослого жирафа, а вот ширина и длина не определялись — факелы рассеивали мрак только метров на двадцать — двадцать пять.
Ник, держа в вытянутой руке факел, медленно пошёл вперёд, поворачивая голову то в одну сторону, то в другую. А смотреть-то надо было под ноги: зацепилась нога за неведомую преграду, равновесие нарушилось, и растянулся Ник во весь рост на каменном полу. Коленку больную дополнительно ушиб, факел из руки выскользнул, откатился в сторону и потух. Лёха подбежал, помог подняться, Айна факел нашла, заново подожгла — от пламени своего.
Посмотрел Ник на причину своего падения: сердце тут же в холодный комок сжалось от нехорошего предчувствия, по спине побежали частые мурашки, противные и колючие.
Начиная с этого места, всё видимое в свете факелов пространство было завалено крупными и мелкими костями различных животных. Вовсе не толстым слоем — сантиметров пятнадцать-двадцать, не больше.
— Однако, — негромко сообщил Лёха, вороша ногой в груде костей, — тут даже медвежий череп имеется. Кладбище какое-то, что ли?
Айна же, подняв высоко над головой свой факел, зачарованно смотрела куда-то вверх, совсем не обращая внимания на происходящее. Словно увидела там нечто гораздо более важное, чем неожиданный склад черепов, лопаток и тонких лучевых костей, увенчанных чёрными раздвоенными копытами.
Ник, непонимающе переглянувшись с Сизым, тоже задрал голову, внимательно присмотрелся к потолочному своду.
Там, с тёмно-синих сталактитов, многочисленными гроздьями, головами вниз, свисали гигантские летучие мыши.
— Леша, — негромко попросила Айна тонким, совершенно детским голоском. — Убей одну. Это же — порги. Они вкусные. Очень вкусные. Только мало их. Редко можно встретить. Айна только один раз ела мясо порги. Айне тогда шесть Больших Солнц было. Очень вкусно. Убей одну тихо, без ружья. Здесь не надо шуметь — Духи говорят. Ты же умеешь — тихо…
Лёха послал своей зазнобе многообещающую улыбку, достал из-за пазухи самодельную пращу — узкую полоску нерпичьей шкуры, подобрал с пола круглый камень, вложил в серединное расширение-нашлёпку, раскрутил своё нехитрое оружие. Раз — и упитанная летучая мышь смачно шлёпнулась на каменный пол пещеры.
Тут же проявилась во всей красе опрометчивость этого неосторожного поступка.
Остальные летучие мыши сорвались со своих спальных мест и, подняв невообразимый шум, бестолково заметались под сводом подземного зала. Они визжали, стонали, кричали и даже мерзко хохотали.
Впрочем, и пяти минут не прошло, как крылатые твари успокоились и вернулись на родные сталактиты.

Опять подземелье накрыла мёртвая тишина. Но совсем ненадолго — кого-то своими воплями беспокойные мыши всё же разбудили. Из правого угла зала, скрытого чёрным мраком, донёсся неясный шум, недовольное грозное ворчание, потом — тяжёлые глухие шлепки, как будто кто-то большой и грузный, неторопливо перебирая толстыми лапами, неуклонно продвигался вперёд.
— Айна, забери у нас факелы! Старшина Сизых, стрелять только по моей команде! — злым шёпотом скомандовал Ник.
Не то, чтобы он решил смелость невиданную миру явить, просто не готов был пока к позорному бегству. Да и вообще, раз ввязались в авантюру, нужно хоть как-то себя проявить, нельзя же от первого возникшего на пути препятствия шарахаться в сторону и в панику впадать.
Сперва в светлый полукруг, рождённый пламенем трёх факелов, вползла бесформенная тень с четырьмя конечностями. Потом, где-то через минуту, из мрака показалось трёхметровое существо, обросшее густой чёрной шерстью, в отблеске огня блеснули белоснежные клыки устрашающих размеров, раздался утробный рык.
— Огонь! — истошно завопил Ник и изо всех сил нажал на спусковой курок.
Ещё через секунду у него заложило уши от частых выстрелов, всё вокруг заволокло пороховым дымом.
Они стреляли и стреляли, меняя магазин за магазином, уже практически вслепую, на ощущениях.
— Отставить! — опомнившись, громко приказал Ник. — Так можно совсем без патронов остаться.
Пороховой дым рассеялся на удивление быстро, Сизый едва успел тушку убитого порги у пояса закрепить.
Шаг за шагом двинулись вперёд. Айна посередине — с тремя факелами, зажатыми в дрожащих руках, Ник с Сизым по бокам — с винчестерами.
В двадцати шагах от них в огромной лужи крови на спине лежало нечто, продырявленное не одним десятком пуль.
— Меткие мы всё-таки стрелки! — хрипло похвастался Лёха.
Ник забрал у Айны свой факел, поднёс к морде мёртвого чудища.
Увиденное ошеломило: клыки сантиметров десять длиной; уши заострённые, волчьи; широкие покатые плечи; непропорционально длинные передние лапы.
— Это ньянг, — дрожа всем телом, выдохнула Айна. — Только он маленький ещё. Мальчик совсем. Ему по-нашему десять Больших Солнц будет. Может — двенадцать.
"Если это маленький мальчик, то с его родителями видеться точно не стоит, — понял Ник. — Пора сваливать отсюда — со скоростью…"
Определиться с величиной скорости предстоящего движения он не успел: всё вокруг наполнилось ужасным, нечеловеческим воем, полным тоски, скорби, ярости…
С какой скоростью они преодолели подземный коридор — вопрос риторический.
Нику показалось, что это произошло за одну секунду: жуткий вой, чуть не разорвавший на части его барабанные перепонки, — секунда — поверхность земли, освещённая вечерним, но всё ещё жарким солнцем.
Айна, зажав уши ладонями и запрокинув голову назад, заполошно бросилась в тундру.
Сизый, отшвырнув винчестер в сторону, бросился вслед за ней, успев на ходу попросить:
— Командир, «винт» мой подбери! Заводи авто и за нами давай!
Ник подобрал винтовку, бросился со всех ног к «багги». Но, пробежав половину расстояния, остановился и повернул назад.
Неожиданно пропал страх, от постыдной паники не осталось и следа.
Он знал, что должен сделать, знал, что успеет.
Голова была абсолютно ясной, каждое движение — скупым и осознанным.
На бегу вставил в гранату запал, остановился у входа в пещеру, не добежав полметра, вырвал кольцо, метнул гранату в подземный зев, отпрянул в сторону.
На счёт «четыре» гулкое эхо разнеслось по тундре, заметалось между хмурыми сопками и затерялось где-то в разноцветной дали.
Ник осторожно заглянул в пещеру. Чихая и разгоняя ладонями волны желтоватой пыли, понял, что план почти удался: метрах в пятнадцати от входа в пещеру свод всё же рухнул, образовав крепкий завал, но, явно, этого было недостаточно, учитывая мощь и габариты противника, оставшегося по ту сторону.
Эх, ещё бы одну гранату! Да где её взять? Вторая, вместе с Сизым, сейчас где-то по тундре странствует…
Уселся за баранку, завёл мотор, выжал сцепление, газанул.
Развернулся, отъехал метров на сто, огляделся.
Ну, где же эти бегуны-потеряшки? Ага, вон две крохотные точки мелькают. Что ж это такое? Получается, что до сих пор Лёха не догнал Айну? Что с ней? Может, с ума, тьфу-тьфу-тьфу, сошла от страха?
Прибавил газу и порулил в ту сторону, стараясь ехать по прямой.
Только в двух километрах от предательской скалы догнал своих товарищей по оружию.
Сизый всё же настиг свою сбежавшую жёнушку. Уложил её на спину, сам забрался сверху, прижал своими коленями руки Айны к земле и принялся активно отвешивать ей пощечины.
Как же, так на учебной базе обучали — с истерикой дамской бороться.
Только вот зачем всё так буквально воспринимать, проявляя чрезмерное усердие?
Голова девушки моталась из стороны в сторону, глаза безумно сверкали, белоснежные зубы обнажились в зверином оскале…
— Отставить! — продемонстрировал Ник всю мощь своих голосовых связок. — Тихо всем! — И уже специально для Айны добавил по-чукотски: — Каттам меркичкин!
Подействовало на обоих: Сизый свои длиннющие руки опустил, Айна осмысленно уставилась на Ника, даже улыбнуться попыталась, но не получилось — только заплакала. Беззвучно, но обильно: крупные слёзы десятками дождевых капель заструились по её лицу. Может, и ничего, в смысле — в здравом уме находится, так, только лёгкое нервное расстройство.
— Слезай, старшина, со своей законной жены, не время сейчас заниматься глупостями любовными, — попытался сострить Ник. — Давай, на руки её бери, держи покрепче да в машину усаживайся, сдёргивать — по твоему же выражению — будем.
Только Лёха с плачущей женой на руках устроился на заднем сиденье, от злосчастной пещеры вновь донёсся устрашающий вой, громкий, заполняющий собой всё окружающее пространство, неотвратимый, как стужа в январе.
Айна опять забилась в судорожных конвульсиях, Лёха крепче сжал её хрупкое тело в своих руках, обречённо втянув седую голову в плечи.
Ник посмотрел в сторону странной скалы.
Из пещерного отверстия сквозь клубы пыли один за другим вылетали крупные камни и весело скакали по тундре.
Вот наружу выбралось чёрное приземистое существо. Чудище поднялось на передние лапы и, поводя из стороны в сторону тяжёлой головой, украшенной огромными клыками, внимательно обозрело окрестности.
Увидев искомое, ньянг опустился на все четыре конечности и бодрым галопом направился в сторону стоящего автомобиля. Внешне — более чем неуклюже, но с угрожающей скоростью…

Ник никогда и не догадывался, что у него такие потрясающие способности к гонкам по пересечённой местности. «Багги» буквально летел над тундрой, перепрыгивая через промоины и ямы, из-под широких колёс во все стороны летела бурая болотная грязь, вырванная с корнем трава, сухие ветки куруманника. Иногда машина угрожающе кренилась на сторону, высоко подпрыгивала на горбатых кочках, пролетая над землёй добрый десяток метров. Прицеп, до сих пор каким-то чудом не оторвавшийся от автомобиля, истошно грохотал сзади. На заднем сиденье непрерывно стонали и охали остальные пассажиры.
Сколько длилось это безумное ралли? Ник не знал да и знать не хотел. Непреложно существовало только одно жгучее желание: мчаться вперёд, подальше от увиденной жути, мчаться безостановочно, бесконечно…
От непрерывной качки Ника начало слегка подташнивать, только тогда он позволил себе обернуться. Ньянга нигде не было видно.
С трудом оторвал затёкшую ступню ноги от педали газа, плавно нажал на тормоз.
"Багги" послушно остановился, над радиатором поднималось облако белого пара, уставший двигатель тихонько похрюкивал и жалобно свистел.
Ник смахнул ладонью со лба капельки пота, сделал несколько глубоких вдохов-выдохов, пытаясь унять сердце, бешено колотящееся в груди.
С заднего сиденья раздались странные звуки. Это незадачливые молодожёны синхронно блевали на колёса многострадального «багги», свесившись каждый на свою сторону.
Ник посмотрел на солнце, которое уже начало клониться к горизонту, пытаясь определиться со временем и сориентироваться в пространстве. Мчались они, похоже, часа два с половиной, но вот с какой скоростью? Семьдесят километров в час? Восемьдесят? Девяносто? Попробуй — узнай теперь. Да и с курса сбились: вместо юго-востока строго шуровали на восток. Не беда, это поправимо.
Вылез из машины, достал из прицепа канистру, первым делом залил свежей воды в радиатор, попил сам, передал Лёхе:
— Быстро попили, умылись, если кому надо пописать — писайте по-быстрому. Нам дальше ехать надо…
Теперь Ник повернул на девяносто градусов — прямо на юг. Ехал уже гораздо тише, безо всяких каскадёрских штучек, но гораздо быстрей, чем в начале маршрута. Очень уж не хотелось опять этот поганый вой услышать, от которого кровь стыла в жилах и неудержимо хотелось уши цементным раствором залить — раз и навсегда.
Когда солнце уже коснулось горизонта, неожиданно выехали на берег неширокого прозрачного ручья, звонко перекатывавшего прибрежную гальку.
Это означало одно: они вырвались из объятий Мёртвой Тундры!
Конечно, это просто отлично, бесподобно, беспримерно, но…
Прекратил ли ньянг погоню за ними? Вот в чём вопрос! Кстати, неплохо было бы узнать у Айны, а кто они собственно такие — эти ньянги? Откуда взялись?
Сделать это пока было затруднительно: после всех этих страшилок и приключений девушка уснула мёртвым сном на руках у Сизого.
Лёха, крепко прижимая Айну к себе, осторожно выбрался из машины, сделал страшные глаза: мол, чего стоишь, как пень распоследний, выбери место посуше, постели там чего помягче.
Ник достал из прицепа кусок брезента, свёрнутую в трубочку старую оленью шкуру, прошёл ближе к ручью, на подстилке из густого ягеля соорудил славное подобие походной кровати.
Сизый осторожно положил девушку на один край оленьей шкуры, заботливо укрыл другим, посмотрел на Ника.
— Извини уж, командир, меня — урку неразумную. Из-за меня ведь в ту пещеру полезли. Думаешь, чего я тебя тогда уговаривал? Думаешь, мне действительно туда хотелось? Врал всё: и про жилу золотую, и про прочее. Просто Айна против была, боялась, вот я и решил повыпендриваться перед ней, удаль свою показать. Вон оно чем обернулось. Кто ж мог знать? Извини уж, командир!
— Ладно, разжигай костёр, ужин готовь, — устало рукой махнул на него Ник и повалился лицом вниз на пахучий ягель, уже не пытаясь бороться со страшной усталостью…

Проснулся он от чудного запаха шашлыков, тех, первомайских, из другой его жизни.
Очень здорово это было: после долгой тягучей зимы выехать в весеннее тепло старенького садоводства, прихватив с собой парочку приятелей, протопить печку в застылом доме, прибраться, подмести со двора оставшиеся с осени жёлтые листья, побросать в рыхлый чернозём грядки семена свеклы, моркови и укропа и, уже ближе к вечеру, собрать старенький мангал, нажечь в нём углей, насадить на шампуры куски заранее промаринованного мяса и приступить к главному — приготовлению шашлыков.
Свежий весенний воздух, влажный, с лёгкой нотой первого ландыша, смешивается с ароматом шашлыков, пузырящихся на аметистовых углях, тревожно щекочет обоняние. Первая, разминочная рюмка холодной водки — под ломтик свежего огурца. Шашлычный аромат всё насыщеннее, всё тревожнее…
"Может, я вернулся обратно?" — молнией пронеслось в голове.
Ник резко вскочил на ноги, протёр глаза.
Нет, чуда не случилось: тихая ночная тундра, звонкий ручей, сопящая на оленьей шкуре Айна. 1938 год снова к вашим услугам, дорогой товарищ Иванов!
"Подумаешь! — пожал плечами Ник. — Нам и тут нравится!"
Да, а запах-то никуда не пропал! Надо разобраться.
У затухающего костра колдовал Сизый: тонкой веточкой выбрасывал в сторону горящие головешки, поворачивал время от времени деревянные палочки с насаженными на них большими тёмными кусками чего-то неизвестного. Палочки были пристроены на двух валунах, между которыми и был разожжён костёр.
Волшебный запах исходил именно с той стороны.
Ник подошёл к костру вплотную и чуть не захлебнулся от заполнившей рот слюны: шашлычный аромат заполнял собой все окружающее воздушное пространство, дразня и обещая неземное блаженство.
— Что это тут у тебя? — предварительно сплюнув в сторону, хмуро спросил у Сизого.
— Дык, это я этого… как его?.. порги этого долбанного приготовить решил, — весело откликнулся Лёха. — Из-за него же, урода летучего, в том числе всё это безобразие и произошло. Да и Айна просила. Бери, командир, крайнюю ветку, пробуй! Должон уже дозреть!
Ник жадно впился зубами в горячий, ещё шипящий кусок сочного мяса.
Ну надо же! Просто парная, в меру жирная свинина, замаринованная в белом французском вине! Причём создалось впечатление, что мясо даже посолили, хотя в их припасах соли давно уже не наблюдалось. Пивка бы ещё светлого, желательно — «Жигулёвского», бутылочки так три…
— Лёша, ты где? — донеслось из серого полумрака. — Чем это пахнет так?
Ник посмотрел на небо. Одни сплошные серые облака — от горизонта до горизонта.
Полярный день заканчивался, а тут ещё и облачность сплошная появилась, вот и непривычно темно стало.
Сизый, зажав в ладони палочку готового шашлыка и убежал на голос Айны.
Вскоре в той стороне зазвучали радостные охи, серебристый беззаботный смех…

Покончив с деликатесом, развели костёр, вволю напились пахучего тундрового чая, перекурили, никуда не торопясь.
Жизнь опять налаживалась, все кошмары уходили, навечно оставаясь в прошлом.
— Ньянги пришли давно, из Солнечной Земли. Вы её называете «Аляска», — медленно рассказывала Айна, глядя на пламя костра не мигая. — Они переплыли через море. Мой дед их видел. Ньянги вышли на берег — пятеро больших и двое маленьких. У больших — вот такие клыки! — Она провела ладонью одной руки по локтю другой. — Ньянги стали всех убивать: медведей, оленей, людей. У чукчей тогда не было ружей. Копьями ньянга трудно убить. Все стали убегать от них, прятаться. Было много Плохих Больших Солнц. Больше двадцати. Потом люди из Солнечной Земли стали привозить ружья. Менять их у чукчей на песцов, чернобурок. Тогда чукчи убили много ньянгов. Думали — всех. Оказалось, что нет, не всех. Хорошо, что у нас были быстрые нарты… — Она с благодарностью посмотрела в сторону «багги». — Мы убежали от ньянга. Больше он не придёт…
Вокруг заметно посветлело, на востоке серые облака превратились в светло-жёлтые, значит, уже взошло солнце.
— Эх, нам бы ещё парочку поргов этих, совсем бы жизнь в малину превратилась! — душевно зевнул Сизый. — Ну что, начальник, давай баиньки ложиться? Поспим часика три-четыре, дальше покатим. Только ты это, подальше от нас ложись. Метров на сто хотя бы в сторонку отойди…

С севера, со стороны Мёртвой Тундры, донёсся едва слышный, далёкий вой, полный лютой ненависти и смертельной тоски.
— Он идёт по нашим следам, — обречённо прошептала Айна.
— По таким следам — грех не идти, — пробормотал себе под нос Ник, с укором посмотрев на широченные чёрные колёса ни в чём не виновного "багги"…

Глава девятнадцатая
Чукотский импрессионизм в стиле "багги"

Эхо в рассветной тундре — вещь особенная. Отдельные звуки, богатые высокими звонкими нотами, могут разноситься на многие десятки километров.
— Ему до нас — четыре оленьих перехода, — уверенно определила Айна.
Следовательно, ньянг находился от них на расстоянии километров семидесяти пяти — восьмидесяти. Да и не может он постоянно «бегом» передвигаться по болотистой тундре, небось, рысит себе, не торопясь, делая километров по десять-двенадцать в час, причём не по прямой линии, а рваными зигзагами.
Есть ещё, бесспорно, целая куча времени, но только не на сон…
Успеем ещё выспаться когда-нибудь потом, на пенсии уже, или на том свете…
Залили в бензобак «багги» горючего. Всё, первая бочка закончилась, что не могло не вызвать озабоченности: один бог только знает, сколько ещё ехать осталось до лагеря Вырвиглаза.
Ник сильно не газовал, ехал вперёд со средней скоростью, по сторонам мельком посматривал, вспоминал старое.
Это было, кажется, в 1998 году, в самом начале весны, где-то в середине марта месяца. Тогда они с Саней Малковым пошли на зайцев поохотиться. Юнтоловский разлив — место знатное, заячье, для тех, кто понимает. Узенькие протоки, переплетающиеся друг с другом, камыши жёлтые, высоченные, тут и там встающие стеной. И весь снег вокруг этих камышей густо так заячьими следами помечен: петли, пересекающие друг друга, восьмёрки, спирали оригинальной геометрии…
Сложно такие замысловатые следы распутывать, запросто можно по ложному отвороту уйти, сделать круг да и вернуться обратно — к месту старта. Опять всё заново начинаешь, дальше идёшь по следу, стараясь многохитрые узоры разгадать. Завлекательное это дело.
Но есть у зайца слабое место: он никогда со своей тропы не сходит — напетляет, накружит, потом рядом со своими следами и устроит лёжку. Поэтому если повезёт, то всегда можно на него, родимого, выйти, поднять. Если ружьё вовремя вскинуть успел да не промахнулся, то вот он — трофей ушастый, висит себе на поясе у удачливого охотника.
Тогда они с Саньком по три упитанных зайца на брата взяли.
А что если эту заячью ошибку не повторять? Накружить, всю местность следами изощрёнными изрисовать, а в конце — незаметно в сторону спрыгнуть?
Пусть потом ходит, дурачок здоровущий, распутывает те петли, ищет своих упитанных зайцев, пока не надоест. Как говорится, "заблудились, мишки, заплутали"…

Машина ехала вдоль каменистого покатого склона, переваливаясь с бока на бок, когда то под одним колесом, то под другим оказывались крупные кочки.
Это происходило из-за того, что Ник почти совсем не смотрел на дорогу, он внимательно изучал склон, выискивая место, где можно будет соскочить с "заячьей тропы".
Вот и отличное место, даже идеальное, если не привередничать: покатая седловина в теле холма, при этом узкий каменный «язык», состоящий из щебня и прочего разноразмерного крошева, стекал из седловины в тундру на добрую сотню метров.
— Всё, господа хорошие, освобождайте авто! — шутливо обратился Ник к пассажирам, занимающим заднее сиденье. — Часа два у вас будет свободного времени. Можете погулять по окрестностям, полюбоваться местными достопримечательностями. Хотите — спать ложитесь или, наоборот, утехам предавайтесь сладостным. Ваше дело. Ну, выметайтесь из машины!
Сизый забрал из прицепа брезент, оленью шкуру, канистру с водой и кусок вяленой моржатины.
Хороший выбор, да и намерения — читаемы и прозрачны. Что тут поделаешь, дело-то молодое!
Ник задумчиво оглядел близлежащую тундру, словно художник — полотно чистого холста. Жаль, не было с собой какого-нибудь листа бумаги и огрызка карандаша, предварительный эскиз совсем бы не помешал. Ладно, попробуем всё в памяти зафиксировать.
Первым делом рисуем узкую петлю вокруг той кочки, из которой олений рог торчит, дальше уходим по правой спирали, делаем три витка, переезжаем через то болотце, снова крутим спираль, там — восьмёрка между ёлочек, даём задний ход…
Общая картинка неплохо в голове укладывалась, главное — грамотно завершающую часть программы продумать, чтобы его возвращение к месту старта в глаза не бросалось.
Отцепил прицеп, уселся на привычное место, на всякий случай прогрел двигатель, зачем-то попрыгал на сиденье, обернулся, ожидая услышать от благодарных зрителей подбадривающие слова, но этих зрителей вблизи не наблюдалось, видимо, укрылись от посторонних нескромных глаз в ближайшем куруманнике.
Осторожно съехал с каменного языка и вдавил педаль газа: не то чтобы до упора, но солидно так, по-взрослому. Решил, что эти заячьи петли сподручней будет на приличной скорости выписывать, да и достоверней должно получиться. Самозабвенно крутил баранку туда-сюда, отмечая пройденные, намеченные ранее этапы: узкая петля, пошла спираль — первый виток, второй, третий, рывок через болотце, снова спираль, но уже в другую сторону, восьмёрка….
Грязь летела из-под колёс серым изысканным веером, надсадно, словно гигантский шмель, гудел двигатель, кружилась голова — то ли от творческого возбуждения, то ли от крутых поворотов. Ник испытывал самое настоящее наслаждение от этого необычного процесса, как будто на самом деле создавал некое произведение искусства, а может быть, даже целое новое направление.
"Чукотский импрессионизм в стиле «багги» — в натуре" — чем плохое название для нового течения постмодернизма?
Вот пролетит над этим художественным полотном на своём верном АНТ-4 мужественный Маврикий Слепцов, что он подумает? О чём начальству доложит? Что подумает и о чём доложит — вопросы несложные совсем. Подумает, что хрень какая-то. И докладывать вовсе ничего не будет — дабы не обвинили в пьянстве за штурвалом самолёта. А вот девчонкам лапшу на уши знатную будет вешать, мол, "видел вчера в тундре огромную змею, куда там анакондам, что в джунглях обитают! Во много раз крупнее их. Ползёт эта змея по болотам, всех, кто под руку подворачивается, хватает и, не жуя, глотает. Нет от неё никому спасения! А из пасти — пламя пышет!". Девчонки будут глупо хихикать и строить Мавру глазки…
Сделав последнюю широкую петлю, проехал вперёд по тундре, на этот раз строго по прямой, ещё метров семьсот, остановился, перекурил, не вылезая из машины, взглянул на небо.
Погода неуклонно продолжала портиться, облака уже почернели местами, опустились ещё ниже. Ныла ушибленная коленка, пульсировала рана на плече, знать, атмосферное давление падало, обещая скорый дождик. Дождик, это совсем и не плохо, он все лишние следы смоет, но и нежелательную простуду может сосватать.
Ник повернул ключ зажигания, переключил скорость и задним ходом, стараясь не разрушать стенок колеи, поехал обратно.
Аккуратно въехал по хитрой последней петле до нужного, «ключевого» узла, снова переключил скорость и уже нормально, передом, отправился к начальной точке маршрута.
"Багги" медленно-медленно, не оставляя ни малейших следов, проехал последние метры по мелким камешкам «языка». Ник плавно повернул руль, машина въехала передними колёсами на седловину, где пришлось остановиться — надо было прицеп на место вернуть.
Смущённо отводя глаза в сторону, подошли счастливые молодожёны.
Лёха, судя по всему, до сих пор пребывал в ином измерении, глупо улыбался и явно был не готов к серьёзному восприятию действительности. Айна же сразу оценила произошедшие перемены. Взобралась на высоченный валун, оглядела абстракционистские спирали и петли, нарисованные по многострадальному телу тундры, понятливо улыбнулась, спрыгнула с камня и, не обращая на Сизого никакого внимания, звонко чмокнула Ника в щёку.
— Ты, командир, настоящий белый шаман! Ньянг тут долго будет думать. Два Маленьких Солнца. Потом уже не догонит.
Побежала обратно в тундру, принесла целую охапку ягеля, стала закреплять отдельные кустики между камней седловины, в тех местах, по которым несколько минут назад проехали широкие колёса автомобиля.
"Молодец! — мысленно оценил её усилия Ник. — Далеко пойдёт. Вот подучится ещё немного на Большой Земле — цены такому кадру не будет. Куда там до неё Мата Хари разным".
Седловина оказалась совсем неширокой, уже через пять минут спустились в другую болотистую долину. Узкая такая долина, с километр всего шириной, ограниченная с другой стороны таким же пологим склоном.
Ник долину сразу же пересёк, не торопясь, поехал вдоль противоположного склона. Вскоре высмотрел ещё одну седловину, подходящую для повторения трюка. В этот раз уже более скромные петли-спирали выписывал, экономя время и горючее.
Айна сразу весь этот повторный манёвр не одобрила:
— Командир, здесь Туманные Узкие Горы начинаются. Плохое место. Много узких сопок, много долин. Туманы часто бывают. Можно заблудиться. И можно — навсегда.
Ладно, послушаемся местную жительницу, ещё разок — и больше не будем.
Пересекли и эту седловину, въехали в третью долину, по середине которой протекал сонный ручеёк. Вдоль него, вверх по течению, и решили двигаться.

Через полчаса навстречу попался первый олешка, за ним — другой… вон целый табунок, голов из двадцати, в сторону шарахнулся.
Айна головой озабоченно покачала:
— Стойбище совсем близко. Надо тихо ехать. Чукчи испугаются, стрелять начнут. Очень тихо надо.
Девушка, как всегда, права оказалась. Повернули вслед за ручьём, вот и стойбище — рукой подать: восемь скромных яранг выстроились полукругом, перед ними — вытоптанная площадка с вкопанным посередине деревянным идолом, олени мирно пощипывают ягель.
Собаки громко забрехали, чукчи, как и было предсказано, сразу всполошились, мужчины похватали ружья, за ближайшими валунами заняли удобные позиции.
Как только машина остановилась, Айна спрыгнула на землю и пошла по направлению к стойбищу, высоко подняв вверх руки с раскрытыми ладонями.
У Сизого на скулах задвигались крупные желваки, взгляд стал совершенно диким, неуправляемым, винчестер в сильных руках начал подрагивать.
Девушка, пройдя половину расстояния до вооружённых соплеменников, остановилась, заговорила на родном языке — размеренно и совершенно спокойно.
Через некоторое время один чукча медленно встал из-за своего укрытия и опустил ружьё стволом вниз, за ним — другой, третий…
Айна подошла к ним, начался долгий оживлённый разговор, сопровождаемый удивлёнными возгласами, из яранг показались любопытные женские лица, собаки перестали лаять и беззаботно забегали по стойбищу, весело помахивая лохматыми хвостами.
Обернувшись в сторону «багги», Айна уверенно махнула рукой: подъезжайте спокойно, здесь вас ждут друзья!
Шаман, совсем ещё нестарый приземистый чукча, с Ником достаточно небрежно поздоровался — быстрое такое рукопожатие получилось, несерьёзное.
Руку же Сизого он обеими своими ладонями обхватил, долго тряс, головой кивая при этом, что тот китайский болванчик, улыбался широко, всем своим видом уважение безмерное выражая.
Ну ещё бы, кто Ник такой, просто командир. А Лёха — муж самой Айны, совсем ещё недавно самой желанной и престижной невесты во всей тундре, дочери самого Афони — Великого Шамана!
Прошли в самую высокую ярангу, расселись вокруг круглого кострища-очага. По одну сторону — Ник, Айна и Сизый, по другую — шаман со своим заместителем, по внешнему виду — младшим братом.
В яранге было достаточно светло. В очаге потрескивал крохотный, но жаркий костерок, на специальных камнях-подставках ярко горели, совершенно без копоти, два чукотских жирника. Основу этого осветительного прибора, как объяснила Айна, составляет специальный мох, тщательно высушенный и на совесть пропитанный моржовым жиром.
Молчали, курили.
Ник уже был знаком с этим обычаем: нельзя с уважаемыми людьми вести серьёзные разговоры на пустой желудок. Сейчас, очевидно, ждали, когда мужчины забьют и освежуют молодого оленя, а женщины приготовят для дорогих гостей изысканные яства.
Так что делать нечего — сидим, ждём, бамбук, что называется, курим, слюну по гортани вперёд-назад гоняем…
Откинув входной полог, в ярангу вошла пожилая чукчанка, держащая в одной руке пустой чугунок, а в другой — железную кочергу. Ловко сгребла в чугунок весь костерок без остатка, на его место с грохотом уложила тяжёлый медный лист, с поклоном удалилась.
Через минуту появились две другие морщинистые бабушки, в центре листа водрузили большой чан, полный крупных розовых кусков варёной оленины, вокруг него расставили миски с оленьей печенью и почками, ковшики с тёплой оленьей кровью.
— Угощайтесь, гости! — скупо кивнул шаман и первым вытащил из чана оленью лопатку.
Ник последовал его примеру, но выбрал себе кусок более скромных размеров.
Пахучее, слегка недоваренное мясо обжигало руки, приходилось перебрасывать его из ладони в ладонь.
"Это, конечно, не жареный порги, но тоже — очень даже вкусно", — отметил про себя Ник.
Достаточно продолжительное время в яранге раздавалось аппетитное чавканье, хруст разрываемых жил, треск разламываемых костей, сытое урчание увеличивающихся на глазах животов.
Ник, доев второй кусок мяса, сдался первым: вытер ладони о собственную кухлянку — в полном соответствии с местными обычаями, сделал несколько глотков оленьей крови и откинулся назад, прислонившись к деревянному столбу, являющемуся составной частью каркаса яранги.
Вскоре его примеру последовала Айна. Оба чукчи растянулись на мягких оленьих шкурах и приготовились выкурить послеобеденные трубочки, только один Сизый продолжал без устали работать челюстями, не выказывая никаких признаков насыщения.
Шаман долго наблюдал за ним, слегка улыбаясь и перебирая некое подобие чёток, наконец, доброжелательно глядя Айне в глаза, сделал своё заключение:
— Правильный тебе муж достался. Ест — прямо как чукча. Настоящий чукча за один раз пол-оленя может слопать. А потом — две недели по тундре совсем без еды бегать. Снова пол-оленя съест, и опять в тундру — песцов добывать, чернобурок. И тебе такой достался, правильный. Хорошие дети от него народятся, здоровые, шустрые.
Айна расплылась в счастливой улыбке, с гордостью посматривая на Лёху, который всё никак не мог остановиться: то печёнку куснёт, то оленью почку, предварительно в кровь обмакнув, не жуя проглотит.
В конце концов, Сизый понял, что все ждут только его, прервал процесс насыщения и даже далеко отодвинулся от этого достархана, видимо для того, чтобы загребущие руки не смогли уже ничего схватить.
Помощник шамана встал с трудом, подошёл к входному пологу, просунул руку наружу, знак условный подал, медленно вернулся, с видимым облегчением плюхнулся на оленью шкуру.
Две давешние бабульки ловко убрали всю посуду, наполненную сейчас плохо обглоданными костями и объедками, третья куском старой кухлянки протёрла медный лист, поставила на край несколько мисочек, наполненных разноцветным песком.
Дождавшись, пока она выйдет и прикроет за собой полог, шаман неторопливо заговорил:
— Очень плохо, что за вами идёт ньянг. Очень плохо. Никому другому бы не поверил, что ньянги ещё ходят по тундре. Но Айна — дочь Афони. Она не может обманывать. Мы кочуем на восход, там есть свежий ягель. Подождём два Маленьких Солнца и уйдём. Раньше не получится. Дела ещё важные есть, не все закончены. А куда вам идти, я сейчас покажу. Смотри сюда, начальник, — обратился к Нику.
Пододвинул к себе поближе миски с песком, с пола яранги ладонью зачерпнул пригоршню мусора, бросил на край листа бурую косточку.
— Старая кость — наше стойбище. Это, — насыпал рядом с костью тонкую полоску бурого песка, — низкие сопки, с заката на восток идут, это, — он воспользовался песком жёлтого цвета, — Спящий ручей…
"Это он нам географическую карту рисует", — понял Ник и пододвинулся к медному листу поближе.
Жёлтым песком шаман отмечал реки и ручьи, бурым — горные хребты, пятнышко белого пятна на жёлтой полоске означало переправу, такое же пятнышко на бурой змейке — перевал.
На глазах Ника рождался настоящий картографический шедевр.
Ага, вот эта тонкая жёлтая загогулина и есть искомая река Белая, а эта, более толстая кривая линия, очевидно, река Анадырь. Недалеко от места встречи тонкой и толстой жёлтых полос, шаман разместил обгоревшую спичку.
— Где спичка лежит, там белые люди стойбищем стоят. В камне пещеры делают, жёлтое железо ищут. Их главного зовут — как самого Ленина. Но не похож совсем. Я настоящего Ленина видел, в фактории на стене картинка висела.
— Ура! — обрадовался Лёха. — Вот и Гешка с Ильичом нашлись! Ух, и гульнём вскорости, все Тени над тундрой вздрогнут!
— Шумный он у тебя очень, — подмигнул Айне шаман. — Дети очень крикливыми народятся. Всегда будить будут по ночам, есть просить…
Зачерпнул в ладонь песка из очередной чашки, неторопливо высыпал его на лист — тонкой зеленоватой полосой, внимательно посмотрел на Ника.
— Это твой путь, так до нужного места быстро дойдёшь. Смотри, запоминай. С собой этот лист тебе не забрать, да и песок весь растрясётся…
Ник сосредоточенно смотрел на «карту», стараясь запомнить каждую мелочь.
Попробовал на глаз определить расстояние до лагеря Вырвиглаза. Получилось что-то около ста километров, плюс-минус десять-двадцать.
Ерунда! За один раз домчим!

Встали на рассвете, перекусили, горючего в бак плеснули, приготовились продолжить маршрут.
Все обитатели стойбища, включая собак, вышли их провожать.
— Вижу — Светлая Тень над вами! — заявил на прощанье шаман. — Пусть всего у вас много будет! Детей, друзей, песцовых шкурок, воспоминаний об убитых врагах!
Теперь ехать пришлось по очень гористой местности. Лощины, распадки, седловины чередой сменяли друг друга. Приходилось пересекать скалистые участки, форсировать неширокие горные ручьи. Иногда, встретив на пути непреодолимое препятствие, возвращались назад, вылезали из машины и разбредались в разные стороны, ища объездные варианты.
Начался противный мелкий дождик. Ник накинул на голову запасную кухлянку, закрепил её на шее ремешком из моржовой шкуры, Сизый с Айной, тесно прижавшись друг к другу, укрывались от дождя куском брезента.
"Да, это я погорячился, за один переход до ребят не домчаться, — печалился Ник, вертя мокрую баранку. — Тут и за три не управиться, да ещё и под дождём придётся ночевать".
С трудом перевалили через очередной перевал и угодили, как кур в ощип, в сплошной туман.
Туман был на удивление плотный, молочно-белого цвета, странный такой. Обычный туман по земле полосами стелется, а этот клубился, обволакивал, пульсировал, проникал под кухлянку, залезал в торбаза. Временами из тумана раздавались странные звуки: шорохи, вздохи, кто-то тихонечко подвывал, один раз даже собачий лай послышался.
Ник пробормотал себе под нос:

На Чукотке — всё так странно,
Дождик, мокрая земля.
Лишь косматые туманы
Выползают на поля.
Выползают, занимая,
Всё собою — на века.
Белобрысой плотной стаей.
Над туманом — облака.
Кто там прячется в тумане?
Кто-то страшный и большой.
Этот кто-то громко лает,
Вой несётся над рекой…

— Может, действительно облако так низко опустилось? — предположил Сизый.
— Да какая разница, — вяло откликнулся Ник, аккуратно слизывая с губ дождевые капли. — Что так, что эдак, а ехать дальше нельзя, на счёт три в пропасть улетим.
Целый час простояли в этом тумане. От влажности, царящей повсюду, у Ника начался насморк, разболелась голова, заныла старая рана на плече.
Туман поредел, видимость достигла десяти метров, тронулись дальше. Через час туман опять сгустился, остановились. Дальше так и пошло, как по расписанию: час стояли в белых объятиях тумана, час ехали в призрачной полумгле, стояли, ехали, стояли…
Когда уже стемнело, Ник каким-то шестым чувством определил, что впереди притаилась смертельная опасность, и резко нажал на тормоз. «Багги» остановился в двух метрах от края обрыва.
— Всё, ночуем тут, — решил Ник. — Ничего лучше всё равно уже не найдём.
Достали из прицепа всю запасную одежду, оленью шкуру, завернулись-обмотались, как смогли, улеглись все вместе на куске брезента, постеленного под колесом "багги".
Полночи беспрестанно дрожали-ворочались, уснули уже только под утро.
Нику снился берег моря, тёплый тропический ливень, нежные хрупкие плечи под мокрым ситцевым платьем, мягкие тёплые губы, долгие поцелуи под пляжным грибком…
— Просыпайся, командир! — тряс его за плечо Сизый. — Похоже, мы вчера заплутали в этом тумане как лохи последние, по кругу проехались.
Ник вскочил на ноги, протёр глаза.
От туч, дождя и тумана не осталось и следа: в голубейшем небе светило ярчайшее солнышко, лицо приятно обдувал тёплый ветерок.
Он подошёл к краю обрыва, который вчера только чудом не стал их могильщиком, заглянул вниз.
Да, метров триста до земли лететь бы пришлось, многовато будет. Ладно, проехали. Что там Сизый насчёт "по кругу проехались" говорил?
Узкая зелёная долина, посередине — ручей змеится, а вот там что такое? Ну да, стойбище чукотское. Только вот почему Лёха решил, что оно то же самое, где их недавно так гостеприимно принимали? В том стойбище восемь яранг было, а в этом — только три. Паникёр несчастный!
— Командир, — тронула его за локоть Айна и протянула подзорную трубу. — Глазами ничего не увидишь. В трубу смотри, сразу всё поймёшь.
Ник поднёс оптику к глазам.
Мать моржовую в печень! Вокруг трёх яранг на земле беспорядочно лежали тела людей, собак, оленей, даже не тела, а обрывки, части тел.
Кругом — лужи крови, внутренности, какие-то тряпки, шкуры, обломки досок, помятые кастрюли, котелки…
Вот оно даже как. Монстр, наверное, ночью подобрался к стойбищу и напал. Убивал всех, кто попадался ему на пути, рвал на части, крушил всё и вся. Пять яранг снёс до основания, а три оставил — видимо, устал.
Возвращая Айне подзорную трубу, Ник с удивлением отметил, что никаких признаков истерики, или даже нервного срыва, на лице девушки и в помине не было. Наоборот, спокойное такое лицо, строгое. Глаза — без единой слезинки, равнодушные, со стальным отливом.
Вот так вот и становятся стойкими оловянными солдатиками, бойцами без страха и упрёка.
Хорошо это? Плохо? Кто знает?
— Ну что, подельник? — спросил Ник у подошедшего Сизого. — Говоришь, что боевик, он же диверсант — хорошая работа? Только вот крови очень много льётся во время этой работы. Безвинной в том числе. Не находишь?
— Ладно тебе, начальник, — нахмурился Лёха. — Я ведь не мальчик маленький, знал, на что шёл. И сейчас знаю. Только ещё лучше. Всё крепче понимаю. Так что не лечи ты меня, голуба, не трави душу.
— Командир, — позвала Айна. — Иди сюда. Он здесь. На ручей смотри.
Ник поводил подзорной трубой вдоль русла, быстро нашёл искомое.
Из вод ручья поднялась на задние лапы знакомая черная пятиметровая фигура.
Ньянг потряс своей огромной башкой, посмотрел по сторонам, выбрался на берег, встал на четвереньки и неуклюже, смешно подбрасывая вверх широкий зад, целенаправленно затрусил по тундре — в очень правильно выбранном направлении…

Глава двадцатая
Владимир Ильич Вырвиглаз, 1875–1938

— Не сомневайтесь, ребята, успеем, — усердно крутя баранку, громко подбадривал Ник то ли Сизого и Айну, то ли себя. — По вертикальной скале этой неуклюжей скотине ни за что не вскарабкаться, нашим путём пойдёт. А это — не ближний свет! Успеем до лагеря доехать, а там и стволов хватает, и гранат много должно быть. Встретим, голубчика, что называется — во всеоружии! На части мелкие порвём!
— А не заблудимся опять, как давеча? — язвительно поинтересовался Сизый.
Ник даже возмутился:
— За кого ты меня принимаешь? У меня вся эта чукотская «карта» перед глазами стоит, как живая! Вчера же туман был, вот и сбились с дороги. А сегодня погода отличная, часа за четыре доедем!
Погода действительно шикарная стояла: в меру тепло, солнечно, на голубом небе — ни единого облачка. Вот только ветерок очень неприятный — в лицо. Не в том дело, что волосы взъерошивает, причёску портит, а в том, что запах человеческий несёт навстречу ньянгу.
Хотя, судя по всему, этот монстр и без всякого запаха их где угодно, даже на Луне найдёт. Найдёт и слопает, не поморщившись ни разу.
Так что только один выход оставался — замочить этого ублюдка, к растакой-то матери!
Ехали долго и скучно: ложбинки, каменистые плато, скользкие осыпи, всё вверх и вверх, на встречу с небом.
Преодолевая очередной перевал, Ник услышал вдали странный гул: будто впереди гигантский двигатель работал, гораздо более мощный, чем тот, что на их «багги» был установлен.
Стали с перевала спускаться — гул всё громче, громче…
Ник остановил машину, прошёл вперёд по курсу движения. Метров через сто вышел на обрывистый берег горного каньона.
Внизу бушевал водный поток: сплошные буруны и водопады, вдоль берегов белая пена пузырилась — метровыми полосами. А сам каньон не очень и широким был — приблизительно метров сто двадцать.
— Вот она, река Белая! — объявил Ник. — Правильное дали ей название, соответствующее действительности.
Вдоль берега реки поехали, вниз по течению, в полном соответствии с шаманской "картой".
Через час Сизый тронул Ника за плечо:
— Начальник, Айна говорит, что дымком пахнет, жильё близко совсем, ты уж сбрось скорость на всякий случай — мало ли что ребятишки могут подумать при виде нашей колымаги необычной.
Тут он прав, те же чукчи тогда, при подъезде к стойбищу, чуть пальбу не устроили.
Вот и лагерь показался: на противоположном берегу палатки брезентовые выстроились в ряд, костерок дымит по-домашнему, между берегами реки переброшен подвесной мостик — хлипкий и непрезентабельный.
Проехав за подвесной мост, Ник остановил машину, но выбраться из неё уже не успел.
Четверо молоденьких солдат во главе с бравым старшиной выскочили из ближайшего куруманника, словно чертята из табакерки, дружно ощетинились трёхлинейками.
— Всем стоять! Руки за голову! Будем стрелять на поражение! — весело рявкнул бравый старшина.
Ник и Айна покладисто выполнили команду, а Сизый, как всегда, закочевряжился:
— Ты, борзый, потише — на поворотах крутых. Как бы пожалеть потом не пришлось…
Старшина оказался не из робкого десятка — тут же пальнул из своей трёхлинейки, пуля у Сизого над головой сантиметрах в тридцати прошла, пришлось Лёхе тоже грабки вверх вскидывать.
— Меня Иванов зовут, Никита Андреевич, — миролюбиво представился Ник. — Специальное подразделение «Азимут», НКВД Советского Союза.
— Документы, удостоверения, опознавательные знаки имеются? — въедливо поинтересовался паренёк.
Ник медленно опустил вниз левую руку, распахнул полу кухлянки и продемонстрировал два опознавательных значка, закреплённых на внутренней стороне одежды: один свой, другой — конфискованный у Эйвэ.
Старшина опустил винтовку и вытянулся в струнку, моментально признав в Нике большого начальника, остальные солдатики тут же последовали примеру своего командира.
— Жду ваших приказаний, товарищ Иванов!
Логика старшины была понятна: "Одна звезда на погоне — майор, две звезды — подполковник".
— Мне срочно нужен Вырвиглаз, Владимир Ильич! Где я его могу найти? — спросил Ник.
— А вон он, сам к нам идёт, — старшина махнул в сторону рукой.
Действительно, со стороны круглого холма, торопливо, опираясь на суковатую палку и сильно припадая на правую ногу, вышагивал заметно постаревший Вырвиглаз.
— Профессор, калоша прохудившаяся! — благим матом завопил Сизый и сломя голову бросился на встречу старику.
— Здравствуйте, Алексей, здравствуйте, — хрипло бормотал Вырвиглаз, неуклюже трепыхаясь в Лёхиных медвежьих объятиях и с недоверием косясь на усталый "багги".
С Ником профессор тоже задушевно обнялся, в глаза заглянул:
— А вы, Никита, очень повзрослели. Глаза совсем другими стали, седина на висках. Трудно вам пришлось, хлебнули горюшка?
Ничего Ник ему не ответил, просто потёрся лбом о стариковское плечо, словно помощи попросил.
— Извините, мадмуазель, не знаю вашего имени, — оживился Вырвиглаз, заметив Айну. — Не имел чести быть представленным. Ваши спутники — известные шалопаи, забыли осуществить эту важную процедуру.
— Мой старый кореш, зовут его — Владимир Ильич. Ты его можешь запросто Ильичём называть, он не обидится, — небрежно сообщил Айне Сизый и тут же надулся пузырём: — А это — Анна Афанасьевна Сизых, моя жена, для своих — Айна.
— Мои поздравления, господа новобрачные, — радостно заулыбался Вырвиглаз. — Безмерно счастлив познакомиться с вами, любезная Анна Афанасьевна! Безмерно счастлив! Сражён навек вашей красотой!…
Айна стыдливо опускала глаза долу и краснела как самая обычная гимназисточка, выслушивающая комплименты из уст стареющего ловеласа.
Ник решил, что настала пора прервать этот нескончаемый поток любезностей:
— Владимир Ильич, вам известны такие животные — ньянги?
— Ньянги? — Вырвиглаз тут же забыл о прекрасной чукчанке. — Да, это очень неприятные существа, очень опасные. Мне лично с ними сталкиваться не приходилось, но всё то, что мне про них доводилось слышать, рисует в моём воображении весьма неприглядную картину. Злобные монстры, жестокие и кровожадные, обладающие невероятной силой. Встреча с таким существом равносильна смерти. А почему, Никита, вы спросили о них?
— Один из них уже четвёртые сутки следует за нами, движимый желанием порвать на мелкие кусочки. Часов через пять-шесть и здесь объявится.
— Позвольте, — засомневался Вырвиглаз, — но насколько я осведомлён, ньянги не любят путешествовать. Выбирают себе постоянное логово и десятилетиями живут на одном и том же месте. Когда съедают в округе всех животных, то переселяются километров на двести, строят новое логово. Говорите, уже четвёртые сутки идёт по вашим следам? Простите, но этого не может быть! Вы ничего не преувеличиваете?
— Мы достаточно случайно, не со зла, застрелили его, или её, детёныша, — смущённо сознался Ник.
Лицо профессора неожиданно побледнело.
— Это меняет дело. Ньянги очень злопамятны, и в своём желании отомстить — не останавливаются ни перед чем. Необходимо всем срочно уходить на тот берег. Там будем в полной безопасности. Подвесной мостик очень хлипкий, ньянгу через него не перейти.
— У меня такой план имеется, — возбуждённо затараторил Лёха. — В полукилометре от этого мостика, там трава высокая, ставим несколько растяжек. Что у вас с гранатами, с взрывчаткой?
— Гранат — два ящика, тротила — без счёта, — пожал плечами Вырвиглаз.
— Ну вот. К растяжкам всю эту лабуду закрепляем. Машину за растяжками ставим, метрах в трехстах, в машине я сижу, и грязно матерю этого урода.
— И я с тобой! — торопливо перебила мужа Айна.
— Хорошо, в машине мы с Айной сидим. Обнимаемся себе, целуемся напропалую. Эта харя грязная к нам кидается, цепляется лапой за растяжку, тут ему и конец полный, окончательный и бесповоротный. Как буржуям российским — в семнадцатом году! Ну, как вам мой план?
— Кончай мальчишеством заниматься, — посоветовал ему Ник.
— А чего такого? Где ты в моём плане изъян видишь? А? Нет, ты объясни, начальник! Будь уж так ласков! — закипел Лёха.
Спор тут же и закончился, не успев даже набрать приличных оборотов.
Над руслом реки неожиданно разнёсся тоскливый вой, полный ненависти и угрозы.
Один из солдат выронил ружьё, другой присел на корточки, Сизый незамедлительно вставил в гранату запал.
"А ведь до него километра два всего", — ужаснулся Ник, борясь со жгучим желанием впасть в панику и бежать куда глаза глядят.
— Срочная эвакуация! Всем перейти на тот берег! — громко скомандовал Вырвиглаз. — Старшина Никоненко! Оповестить всех работающих в штольне на разборе завала!
Бравый старшина тут же убежал в сторону круглого холма.
По раскачивающемуся подвесному мосту перешли на противоположный берег.
Река бешено гудела под ногами, бросая в лицо холодные брызги, рокотала, ругалась, угрожала.
Через десять минут переправились и работавшие в шахте: несколько солдат и штатских, все в грязи, волосы каменной пылью густо обсыпаны.
— Как там дела? — поинтересовался Вырвиглаз.
— Да работы всего часа на три осталось. Я уже с ним разговаривал, всё хорошо, только руку ему при обвале придавило немного, — непонятно откликнулся один из штатских, с железнодорожной эмблемой на лацкане старенького пиджака.
Ник обеспокоенно завертел головой — нигде не было видно Гешки Банкина.
— Так что случилось-то, Владимир Ильич? — настаивал путеец. — Там старшина про какого-то зверя плёл. Медведь, что ли?
— Не совсем медведь, — туманно ответил Вырвиглаз и вдруг оживился: — А вот же он — собственной персоной! Можете полюбоваться, редкое зрелище, господа! Жаль, фотоаппарата нет! Никто ведь потом не поверит!
Вдоль обрыва каньона неторопливо рысил ньянг. Проскочил мимо мостика, остановился около беззащитного "багги".
"Вот мы и остались без колёс", — погрустнел Ник.
Но ньянг только обнюхал машину, лапой взялся за раму, покачал из стороны в сторону и тут же утратил к ней всякий интерес.
Потоптался на месте, обнюхивая следы, случайно взглянул на противоположный берег и увидел там тех, кого так давно искал.
В ту же секунду всё вокруг заполнил громоподобный рык, полный ненависти.
Ньянг бросился к подвесному мосту, потрогал его лапой, покачал, резко отпрыгнул в сторону и заметался вдоль обрыва: сто метров в одну сторону, сто — в другую, сто — в одну, сто — в другую…
Вот же она, долгожданная добыча, рядом совсем, а не достать!
— Страсть Господня! — с ужасом выдохнул путеец и принялся истово креститься.
От разочарования и обиды ньянг уже не рычал, а тихонько повизгивал, как бездомный пёс, не могущий добраться до аппетитного свиного окорока, висящего в витрине магазина…

Выяснив, что у повара, также выполняющего обязанности каптёра, имеется несколько комплектов военной формы, Ник немедленно затребовал два, для себя и для Сизого.
— А может, и хрен с ним? — высказал своё мнение Лёха, застёгивая ширинку на форменных штанах. — Пусть и носится теперь туда-сюда — до самого морковкиного заговенья, или, к примеру, до первых белых мух. Потом самому надоест, начнёт себе нору искать, где зиму можно безбедно пересидеть.
— Не получится, Алексей, так, как ты говоришь. Не можем мы допустить это, — неожиданно сурово откликнулся Вырвиглаз. — На той стороне реки в штольне Гену Банкина завалило. Не успели мы его отрыть, не хватило нескольких часов. Сам-то он жив-здоров, почти не пострадал. Но без воды долго не протянет, двое суток, не больше. Придётся думать, что делать с ньянгом. Надо выручать Геннадия.
— Ёлочки зелёные! — схватился за виски Лёха. — Ясен пень — надо выручать! Командир, ты же умный у нас! Придумай что-нибудь, жалко ведь Гешку!
Ник вначале решил дело с помощью гранат уладить, надел на грудь геологический планшет, в котором лежало три гранаты, и, держась руками за перила, пошёл по подвесному мосту на рандеву с монстром. Думал подойти метров на тридцать, да все гранаты — одну за другой — в того урода и швырнуть. Была, конечно, опасность, что самого осколками может посечь, да ладно уж, тут не до ерунды. Да и поднос медный, взятый у повара напрокат, под кухлянку запихал — какая-никакая, а всё же защита.
Ньянг умным оказался, сразу просёк, что что-то не так происходит.
С каких это пирожков жертва сама к нему в пасть прыгать надумала? Пакость очередную враг замышляет, пресечь эти козни нужно незамедлительно!
Ник и четверти пути не преодолел, а ньянг ловко к подвесному мостику подскочил, и давай его раскачивать!
Только чудом Ник в водный поток не слетел, с огромным трудом выбрался обратно на свой берег. А медный поднос утонул, вывалился из-под кухлянки в момент наивысшей амплитуды раскачивания моста да и булькнул, исчез безвозвратно в бурных водах Белой. Долго потом повар матерился себе под нос, бросая на Ника сердитые взгляды.
— Может, он сам уйдёт? — с надеждой предположил Лёха. — Проголодается да и намылится на охоту? Тут мы Гешку и вытащим из завала!
— Ньянги могут месяцами обходиться без пищи, — расстроил его Вырвиглаз.
И Айна слова профессора подтвердила:
— Двадцать Маленьких Солнц могут не есть. Тридцать могут. Дальше Айна не умеет считать.
Пришлось о лёгких путях забыть, устроить расширенный военный совет с целью выработки цельного и эффективного плана по нейтрализации коварного супостата.
Часа два спорили, ругались до хрипоты, пока не пришли к единому решению.
Разработанный план гениальностью не блистал, но был элегантен в своей простоте: из огнестрельного оружия нанести ньянгу максимальный урон, желательно — ослепить, попав меткими выстрелами ему в оба глаза, а дальше уже дело техники — очередь гранат придёт.
— Даю вводную, — излагал Ник, неторопливо прохаживаясь перед строем вверенной ему боевой единицы (Вырвиглаз с видимым облегчением передал ему все руководящие полномочия и функции). — Дружно залегаем вдоль обрыва за естественными укрытиями, старательно целимся ньянгу в область сердца. Первыми стреляем мы со старшиной Сизым.
— Разреши поправку внести, командир, — вмешался Лёха, дисциплинированно дождался утвердительного кивка и предложил: — Пусть, для пользы дела, вместо меня Айна выстрелит, она метко стреляет. Прям снайпер натуральный!
— Хорошо, — согласился Ник. — Итак, первым стреляю я, одновременно со мной — Айна. Мы целимся этому животному в глаза: я — в правый, Айна — в левый. Остальные, после наших выстрелов, про себя считают до двух и открывают беглый огонь. Если животное падает замертво или, наоборот, убегает, то все остаются на своих местах, не проявляют самодеятельности, ждут моих команд и приказов. Вопросов нет? Отлично! Старшина Сизый, расставить стрелков на номера!
Сам же подошёл к Айне и на всякий случай убедился, что чукчанка понимает, где «право», а где «лево» — ещё не хватало в самый ответственный момент ошибиться из-за мелочей.
Все бойцы заняли свои позиции, приготовились к началу операции. Ник и Айна, вставив в винчестеры по магазину патронов, залегли прямо напротив ньянга.
Монстр стоял на четвереньках над обрывом, раскачивался взад-вперёд — прямо как белый медведь в зоопарке, — смотрел на людей и тихонько подвывал в бессильной злобе, роняя с клыков в воды реки клочья розовой пены.
Ник подмигнул Айне, тщательно прицелился ньянгу в правый голубой глаз и мягко надавил на спусковой курок.
Через две секунды выстрелы загремели безостановочно.
Ньянг, прикрыв обеими лапами глаза, отпрыгнул назад, перекувырнулся через голову и, словно испуганный заяц, дал откровенного деру.
— Ура! — завопил Сизый. — Идём Гешку вызволять!
Но победа оказалась далеко не окончательной. Ньянг отбежал метров на триста, немного подумал и взобрался на круглый холм, где и принялся зализывать раны.
— Что делает, мерзавец! — огорчился Вырвиглаз. — В склоне этого холма и находится злосчастная штольня. Не приведи бог, ещё почует человеческий запах, в штольню полезет, тогда Геннадию уже не спастись!
Но, судя по всему, монстру было не до Банкина: сидел себе на холме, зубами пули изо всех мест выгрызал, раны зализывал.
Ник посмотрел на ньянга в подзорную трубу. Из тела монстра текли многочисленные струйки крови. Правый глаз был закрыт, на веке чётко виднелись две раны, расположенные в сантиметре друг от друга. Из ран сочилась жидкость странного густо-зелёного цвета.
Возвращая Айне оптический прибор, Ник поинтересовался:
— Ты в какой глаз стреляла?
— В левый, — уверенно ответила девушка и подняла вверх свою левую руку. — Где у него левая рука, там и левый глаз.
"А я ведь идиот, — пришёл Ник к грустному выводу. — Она в его настоящий левый глаз стреляла, а я в тот, что для меня правее был. Вот два раза в один и тот же глаз и попали. Напортачили всё же! Точнее, я и напортачил, с Айны — какой спрос…
Попытался Ник ньянга на вшивость пробить. Заново нацепил на шею планшет с гранатами, дошёл до середины моста. Ньянг его сразу заметил, сошёл с холма, стал медленно навстречу продвигаться, явно находясь на "низком старте" — в любой момент был готов вперёд броситься, всю возможную скорость продемонстрировав.
"А ведь он на пули обращать внимания не будет, — понял Ник. — За десять секунд до моста домчится, и на этот раз просто рванёт его лапой и разрушит полностью".
Осторожно отступил обратно, ньянг его примеру последовал — устроился опять на вершине холма, в склоне которого штольня была пробита, время от времени громко выть принимался, в сторону людей посматривая…

Солнце клонилось к горизонту, неуклонно приближалась ночь.
— Всё, господа мои хорошие, хватит на сегодня приключений и подвигов, — объявил Вырвиглаз. — Пора спать ложиться. Утро вечера мудренее. Может, утром и придумается что-нибудь гениальное. Никита Андреевич, прошу в мою палатку. Перед сном расскажете старику, что с вами происходило, где Маркус Эйвэ, где остальные…
Гешка вместе со старшиной Никоненко квартировал, теперь же одно спальное место в палатке временно освободилось.
— Ты же парнишка с понятиями? — в лоб спросил старшину Сизый. — Знаешь ведь, что мы, русские люди, своим гостеприимством славимся на весь мир? Вот то-то же. Поэтому выметайся на хрен из своей палатки! Не барин, пару ночей и с красноармейцами перекантуешься. И вообще, не понимаю, чего ты тут делаешь, иди посты проверь, на ночь бойцов дополнительно проинструктируй!
Вздохнул тяжело Никоненко, но спорить не стал, покладисто свернул свой спальный мешок и ушёл к подвесному мосту — решил лично на самый важный пост заступить.
Сизому и этого мало показалось, разобрал палатку, да и перенёс её метров на сто в сторону.
— Шумно тут очень, — объяснил своё решение. — Красноармейцы анекдоты в своей палатке очень уж громко травят, ржут как кони застоялые, спать не дают!
Вырвиглаз на середину палатки рюкзак, плотно набитый тротилом, вытащил.
— Пусть стол заменяет, — прошептал. Из-под спального мешка вытащил бутылку водки, приложил палец к губам: — Только тихо, а то если народ про водку узнает, то непременно взбунтуется. У меня так было уже один раз, в 1912 году, в экспедиции на реке Вилюй. Сейчас мы с вами выпьем по капле, морским сухарём закусим, вы мне и поведаете о своих мытарствах. Мне-то вам, собственно, нечего рассказывать: мы даже и следов золота до сих пор не обнаружили, хотя по меди неплохие намечаются перспективы …
Свечу зажгли, выпили из крохотных походных рюмок, вставляемых при необходимости одна в другую, сухарями похрустели.
Ник профессору всё-всё и рассказал.
И о том, как «Проныра» утонул, о том, как они с Сизым шестерых «пятнистых» в Долину Теней отправили, об иностранном стрелке из миномёта, который потом цианистым калием отравился, о гибели всего отряда под грязевым потоком, об Эйвэ, повредившем позвоночник, о нашествии леммингов, о походе через Мёртвую Тундру…
А главное, рассказал о показаниях беглого зэка и капитана утонувшей шхуны, о байке, поведанной Ванькиными детьми, о своих соображениях и умозаключениях на этот счёт.
Вырвиглаз очень внимательно слушал, только изредка уточняющие вопросы задавал.
Когда Ник завершил свой рассказ, профессор ещё раз наполнил рюмки, скорбно головой покачал:
— Помянем души усопших, и своих, и чужих! Пусть им земля будет пухом!
Тут Ник с Вырвиглазом был полностью согласен: все погибшие, с обеих сторон, простыми исполнителями были, поэтому равны они перед Богом, как бы там ни было.
Вырвиглаз пожевал хлебную корочку, задумчиво на пламя свечи пощурился и подвёл итог, уже сугубо по делу, без сантиментов:
— Похоже, Никита, вы правы, всё сходится. И по временным отрезкам, и по отдельным деталям. Надо золото у мыса Наварин искать. Там оно, точно там. Только вы об этом не рассказывайте всем подряд. Как назло, и рации у меня нет: несчастный случай на маршруте произошёл, когда ещё сюда следовали, утонула рация. Надо срочно в Анадырь следовать, обо всё доложить капитану Курчавому. Он мужчина умный, всё поймёт, подскажет, что делать дальше. Воинские части в ружьё поднимет, чтобы очистить там всё от этих американских наймитов. Вы, Никита, молодец! Горжусь нашим знакомством! А сейчас давайте спать ложиться, завтра непростой день нам предстоит.
— Вы очень плохо выглядите, Владимир Ильич. Заболели? — заботливо поинтересовался Ник у старика.
Вырвиглаз действительно выглядел неважнецки: лицо бледное, отёчное, он постоянно держался, слегка постанывая, за поясницу, правая нога почти не гнулась, распухла, кирзовый сапог с неё уже не стаскивался, несмотря на все усилия Ника.
— Почки отказывают, — смущённо, словно оправдываясь, пробормотал Вырвиглаз. — Камни там завелись, пятый день уже пописать не могу. Не жилец я на этом свете, Никита Андреевич. И не надо меня утешать, я знаю, что говорю! Приберегите ваши слова ободряющие для других! Всё, извините покорно, но — спокойной вам ночи!

Наутро ничего не изменилось. Ньянг гораздо бодрее выглядел: носился между круглым холмом и подвесным мостиком, от пуль уворачивался, рычал, визжал, хрюкал.
Айна лично с винчестером его сторожила. Одним выстрелом ему здоровенную дырку в ухе сделала, другим — два пальца на передней лапе отстрелила.
На монстра это никакого впечатления не произвело: как заведённый, только чуть прихрамывая, нарезал свои круги, жадно слизывая собственную кровь, текущую из новых ран.
Сизый ещё один план предложил:
— Все за валунами прячутся с оружием наизготовку, меня красивого прикрывают. Я по мостику на ту сторону перехожу, прогуливаюсь там неторопливо, словно одинокий фраер в ЦПКО. Ньянг ко мне бросается, я отступаю на мостик, когда до него остаётся метров тридцать — метко бросаю гранату, остальные открывают дружный огонь. Как тебе, командир?
— Я тоже с тобой. Прогуливаюсь — как фраер, — заявила Айна.
— Это первый изъян твоего плана, — улыбнулся Ник. — А второй в том заключается, что этот гад может, в случае необходимости, бешеную скорость развивать. Оглянуться не успеешь, как он рядом окажется. Пока ты размахнёшься, пока эта граната летит, а он уже рядом с мостом, рванёт посильней, всё — нет моста. А без этого моста у Гешки шансы просто нулевые. Да и ты в реку свалишься, откуда выплывать крайне проблематично. Так что не будем рисковать.
После обеда Вырвиглаз попросил Ника в их общую палатку зайти.
Из вороха вещей достал небольшой металлический ящик, выполняющий функции походного сейфа.
— Вот, Никита Андреевич, поскольку ты принял командование отрядом на себя, прими ещё в довесок "полковую казну", так сказать. Здесь отчётная документация, деньги — на непредвиденные нужды, несколько пистолетов.
Деньги Нику ни к чему были, а вот один браунинг и коробку с запасными патронами достал, в брючный карман запихал, замкнул сейф, ключ в нагрудный карман бросил, где уже автомобильный ключ зажигания располагался.
Когда солнце в закатную сторону тронулось, к Нику подошёл Сизый.
— Начальник, давай что-нибудь решать! Время-то идёт. Гешка без воды там уже, почитай, двое суток сидит. Надо что-то делать! Предлагаю всем гранатами вооружиться и в атаку пойти, а там — как фишка ляжет!
Послал его Ник в грубой форме, забрал у профессора недопитую вчера бутылку водки и ушёл далеко в тундру.
Было над чем подумать. Минут сорок Ник по тундре вышагивал; пинал подвернувшиеся под ногу валуны; бруснику кислую, недозрелую под водочку жевал. Отшвырнул пустую бутылку в сторону, к лагерю вернулся. Теперь уже точно не было достойной причины откладывать принятие решения.
— Всем построиться!
Встал Ник перед строем, громким голосом поставил перед подчинёнными боевую задачу.
— Завтра наше подразделение передислоцируется в сторону населённого пункта Анадырь. Всем уложить в вещевые мешки казённое имущество, личные вещи. Ответственный за сборы — старшина Никоненко! Выступаем сразу после завтрака, во время движения по маршруту походный порядок соблюдать неукоснительно! От основной колонны в сторону не отходить! Вопросы? Старшина Сизых!
— Я!
— Отберите двух людей, на ваше усмотрение. Перед вами будет поставлена отдельная задача.
Вырвиглаз отвёл Ника в сторонку, зашептал растерянно:
— Как же так, Никита Андреевич? А Геннадий? Мы его бросаем? Как же так?
— Нельзя нам больше время терять, — Ник старался не смотреть профессору в глаза. — Стране золото необходимо. Надо всё закончить к началу зимы, успеть до холодов. Здесь на трое суток я Сизого с бойцами оставляю. Они скрытно, чтобы ньянг их не видел, будут в отдалении находиться, наблюдать за зверем. Ньянг увидит, что все ушли, — тоже на месте не останется. Что ему тут делать? Процентов пятьдесят из ста, что сразу вверх по течению реки уйдёт. Там, через сто пятьдесят километров, каньон сужается. Переберётся ньянг через него, кинется за нами в погоню. Монстр уйдёт, Лёха откопает Банкина, нас догонит. Это, Владимир Ильич, единственный приемлемый в нашей ситуации вариант!
Нахмурился Вырвиглаз, усмехнулся недоверчиво:
— Пятьдесят процентов из ста, говорите? А если ньянг всё же сразу не уйдёт, несколько суток будет выжидать? Совесть потом не замучает?
Ничего Ник на это не ответил, только плечами передёрнул раздражённо. Зачем лишние вопросы задавать, ответы на которые и так очевидны?
Молча, не тратя времени на напрасные разговоры и споры, легли спать.

Уже где-то под утро, сквозь сон, Нику показалось, что чья-то рука тихонько погладила его по груди, по плечам, потом его лба коснулись твёрдые губы.
"Пора в Анадырь, там Зинаида ждёт, — пробежала по задворкам подсознания ленивая мысль. — А то уже от полного отсутствия женского внимания глюки начинаются…"
— Командир, просыпайся! Беда! — донесся сквозь сон знакомый голос.
Ник открыл глаза, на ощупь расстегнул пуговицы спального мешка, сел и увидел перед собой встревоженное лицо Айны.
— Что случилось?
— Ильич. Он на тот берег ушёл.
— Как? — Ник подпрыгнул на месте, выбрался из спальника и, отодвинув девушку в сторону, как был — в одних трусах, босой — выбрался из палатки и побежал в сторону подвесного моста.
На том берегу громко тарахтел мотор "багги".
"Вот же старый перец, ключ от зажигания спёр!" — возмутился про себя Ник.
Вырвиглаз сидел за рулём и меланхолично дымил своей курительной трубкой, ньянг, разбрасывая во все стороны клочья пены, неторопливо, всё ещё не веря в такую удачу, спускался со своего холма.
— Владимир Ильич! — позвал Ник. — Не дурите, ради бога! Возвращайтесь обратно!
Вырвиглаз обернулся на его голос, распахнул свой бушлат, продемонстрировав многочисленные тротиловые шашки, закреплённые на теле.
В прицепе, рядом с бочкой, наполовину наполненной бензином, Ник разглядел и рюкзак с тротилом, совсем ещё недавно игравший роль обеденного стола.
— Прощайте все! — Вырвиглаз отбросил в сторону уже ненужную трубку и помахал рукой, в которой была крепко зажата граната. — Не поминайте лихом! Я уже старый, пожил на этом свете своё, теперь пусть Геннадий за меня дальше живёт! Прощайте!
"Багги" тронулся с места, и, постоянно увеличивая скорость, помчался в сторону ньянга.
Монстр, изумлённый таким поворотом дела, прекратил своё движение вперёд, встал на задние лапы и застыл пятиметровым столбом, дожидаясь странного противника.
Когда до машины оставалось метров пятнадцать, ньянг прыгнул вперёд.
На секунду его чёрное тело зависло над автомобилем, затем прогремел взрыв.
За первым взрывом последовал второй, за вторым — третий, самый сильный…

Глава двадцать первая
Белая река

Через несколько минут, когда рассеялся чёрный, пахнущий бензином дым, стало видно, что на месте взрывов образовалась одна глубокая воронка диаметром порядка десяти-двенадцати метров.
Ник оглянулся и обнаружил за своей спиной весь списочный состав подразделения, включая толстого заспанного повара.
— Построиться! — тут же рявкнул Ник. Дождавшись, когда его команда будет выполнена, продолжил: — Во-первых, вчерашний приказ остаётся в силе — после завтрака незамедлительно уходим. Во-вторых, к месту взрыва никому не соваться, мне беззаботные зеваки не нужны. Там я и сам разберусь. В-третьих, весь личный состав, кроме повара, который выполняет свои прямые обязанности, вооружается ломами и лопатами и направляется в штольню на разбор завала. Старший — старшина Сизых. Старшина Сизых!
— Я!
— Постарайтесь завершить работы максимально быстро! Я на вас надеюсь! Предварительный распорядок дня следующий: разбор завала в штольне — два с половиной часа, похороны Вырвиглаза Владимира Ильича — пятнадцать минут, завтрак — пятнадцать минут, общие сборы — пятнадцать минут. Выступаем походной колонной вдоль реки Белой, конечный пункт маршрута — населённый пункт Анадырь. Все вопросы отставить! К выполнению поставленной задачи приступить!
Зашёл Ник в уже только свою палатку, прихватил с собой железный ящичек, около подвесного моста ключ вставил в замок, отомкнул, разобрался с содержимым самым кардинальным образом. Два браунинга отдал проходившей мимо Айне, пачки денег распихал по карманам, а бумаги строгой отчётности в каньон выбросил, в бурные воды Белой, пусть плывут себе — до самого океана.
Не торопясь, в сторону воронки двинулся.
Шел себе, пустым железным ящиком помахивая, за перистыми облаками, по небу невесть куда плывущими, наблюдал.
Не то, чтобы зачерствел душой, просто какой толк в этих слезливых сантиментах?
Плачь навзрыд, по земле катайся, волосёнки на себе рви — всё равно ничего уже не вернёшь назад, Вырвиглаза не оживишь.
Вокруг воронки обошёл несколько раз, спустился на дно.
Останки ньянга валялись повсюду: клочки ещё дымящийся чёрной шерсти, внутренности разнообразные, даже гигантский голубой глаз в двух метрах от воронки обнаружился.
Лежал себе на гладком камушке, изредка помаргивая. Ник его сапогом сильно пнул — далеко в тундру голубой шарик улетел, попрыгал немного и пропал из виду, наверно, закатился в какую-нибудь ямку.
Человеческих же останков вообще нигде не наблюдалось.
Нику удалось отыскать только несколько обрывков ткани защитного цвета, кусок голенища кирзового сапога, значок с профилем Сталина, две металлические пуговицы и пряжку от брючного ремня — с выпуклой пятиконечной звездой посередине.
Опознавательный значок «Азимута» бросил в нагрудный карман гимнастёрки, остальные находки сложил в железный ящик, ключ в замок вставил, повернул несколько раз, обратно пошёл, по дороге курительную трубку подобрал, ту, что Вырвиглаз в сторону отбросил, прежде чем по газам ударить.
Переходя по перекидному мосту через реку, выбросил в неё бесполезный уже ключ, метко попав в самый злобный из водоворотов.
Прошёл немного вдоль каньона, место симпатичное высмотрел: крохотная, идеально круглая полянка, поросшая белым мхом, вокруг полянки — брусничник густой, ветки густо красными ягодами облеплены, словно капельками крови.
Оставил железный ящик на краю полянки, к складской палатке сходил, обратно уже с кайлом на плече вернулся.
На самой середине поляны Ник за час, обливаясь потом и набив на ладонях кровавые мозоли, вырубил в твёрдой как камень земле аккуратную ямку нужных размеров.
Только присел перекурить, как прибежал запыхавшийся старшина Никоненко и возбуждённо доложил:
— Товарищ командир! Завал в штольне успешно разобран! Старшина Геннадий Банкин успешно извлечён на поверхность!
— Как он там? — озаботился Ник.
— Жив, только ослаб очень! — продолжал проявлять усердие сержант. — Сейчас его товарищ Сизых напоил водой и кормит специальным обедом! После окончание обеда больной незамедлительно будет доставлен в лагерь на специальных носилках!
— А носилки откуда взялись, да ещё и специальные?
— Так товарищ Сизых их самолично изготовил, пока мы завал разбирали!
"Молодец всё же Лёха! — рассуждал про себя Ник, вышагивая по направлению к подвесному мосту. — Толковый из него командир получается, умеет быстро авторитет завоевать".
На ту сторону реки переходить не пришлось, процессия, сопровождающая носилки, как раз на подвесной мостик вступила.
Первым к Нику подошёл Сизый, за ним — двое солдат с носилками, на носилках Гешка: лицо похудевшее, обросшее чёрной щетиной, но взгляд бодрый, с задоринкой.
Носилки, как успел отметить Ник, действительно необычными получились: широкие и длинные, с удобными подлокотниками, чтобы больному было, куда руки с удобством пристроить.
Лёха небрежно вскинул ладонь к пилотке:
— Товарищ командир! Ваше задание выполнено! Старшина Банкин из-под завала извлечён, приведён в чувство, напоен и накормлен!
— Благодарю за службу! — козырнул в ответ Ник, подошёл к носилкам.
— Привет, Никитон! — радостно улыбнулся Гешка. — Рад тебя видеть! А где Владимир Ильич? Я тут спрашиваю, спрашиваю у всех, а они молчат, словно воды в рот набрали. Что-то случилось?
Ник посмотрел на Сизого, тот скорчил неопределённую гримасу, мол, сам решай, командир: говорить, не говорить, а если и говорить, то что.
— Понимаешь, Геша… — осторожно начал Ник. — Почки у нашего профессора барахлили, даже пописать уже не мог. Вот почечная недостаточность и случилась. Умер Владимир Ильич. А мы недосмотрели, ты уж извини. Вот, просил тебе передать! — протянул Гешке курительную трубку Вырвиглаза.
Банкин крепко зажал трубку в ладони, посмотрел недоумённо:
— Что же это такое? Ильич же нестарым ещё был, шестьдесят три года всего. У него в Ленинграде сын маленький остался, одиннадцать лет мальцу, шустрый такой, белобрысый. Как же он теперь, без отца? — отвернулся и заплакал, всхлипывая совершенно по-детски…

Подразделение было построено рядом с идеально круглой полянкой, поросшей белым мхом, вдоль густого брусничника, ветки которого были облеплены крупными красными ягодами, словно капельками крови.
Носилки с Гешкой стояли чуть в стороне — отплакав, Банкин уснул: устал всё же в своём подземном заточении, почти двое суток не спал — жажда заснуть не давала.
Ник прощальную речь сказал. Как умел — так и сказал:
— Сегодня мы прощаемся с нашим старшим товарищем. Он прожил долгую жизнь, полную радостей и бед, побед и поражений. Достойно жил и умер достойно. Дай всем нам бог умереть так, как он, — достойно! Спи спокойно, дорогой Владимир Ильич! Мы закончим наше общее дело! А всякие сраные ублюдки — не пройдут! Но пасаран!
Положил в ямку железный ящик с найденными останками, бросил сверху горсть каменной пыли и пошёл, не оглядываясь, к лагерю, зная, что всё дальнейшее Лёха на себя возьмёт.
Шёл и тихонько скрипел зубами, чтобы не завыть в голос…

В полной тишине позавтракали, потом оперативно и согласованно свернули лагерь.
То, что с собой не брали: мотыги, лопаты, тротил, излишки консервов, — между двумя большими камнями сложили, укрыли кусками старого брезента.
Подвесной мостик Ник решил не ломать — вдруг ещё кому-нибудь пригодится.
Во время сборов к нему Сизый подошёл, смущённо покашлял в кулак:
— Ты это, командир, не сумлевайся. Мы там всё как надо сделали, закопали, сверху камень поставили приметный: весь белый из себя, с двумя чёрными полосами…

Выступили в направлении населённого пункта Анадырь, соблюдая походный распорядок: впереди — боевое охранение, со старшиной Никоненко во главе, в середине колонны — основные силы, включая носилки с Гешкой, далее, как и полагается, арьергард, возглавляемый доблестным старшиной Сизых.
На добрые полкилометра растянулась вдоль обрывистого берега реки Белой походная колонна.
Ник бездумно шагал вперёд, посматривая на белые речные буруны и водовороты, тихонько бормотал под нос:

Белая река, память о былом.
Эй, река-рука, помаши крылом.
Я тону и мне, в этих пустяках:
Рюмка на столе, небо в облаках…

За дневной переход, сделав два кратких привала, преодолели километров двадцать пять, что было совсем неплохо, учитывая, что каждый из бойцов имел за плечами килограммов тридцать пять — сорок различного груза. Уже в сумерках остановились на ночёвку. Впереди, в подступающей темноте смутно угадывались очертания высоких остроконечных скал.
Было достаточно тепло, дождик не ожидался, поэтому Ник решил времени на установку палаток не тратить. Разожгли несколько крохотных костерков, наспех поужинали, распределили очерёдность ночных дежурств, влезли в спальные мешки.
Сон пришёл сразу — долгожданным добрым другом, осторожно обнял за плечи, нашептывая на ухо разные истории: об иных местах, где растут высокие деревья, а по парковым, идеально прямым дорожкам прогуливаются беззаботные девушки с озорными глазами…

Утром Ник недоверчиво оглядел в подзорную трубу Айны скальный массив, неожиданно вставший у них на пути. До скал было чуть больше километра, но общая картинка читалась однозначно: вертикальная скала вздымалась над каньоном метров на четыреста, оставляя для прохода вдоль обрывистого берега реки узенькую полоску шириной чуть более метра.
Путь, конечно, совершенно небезопасный для передвижения, особенно для тех, кто носилки с Банкиным понесёт, но других вариантов не просматривалось.
— Старшина Никоненко, ко мне! — громко позвал Ник.
Бравый старшина прибыл незамедлительно, на ходу отряхивая с гимнастёрки крошки от сухарей, подбежал, вытянулся по стойке смирно, жадно поедая начальство глазами:
— Старшина Никоненко по вашему приказанию прибыл!
— Вольно! — улыбнулся Ник. — Скажите-ка мне, Никоненко, вы ведь сюда от Анадыря этим же путём следовали? — рукой показал на узкий проход между скалами и руслом реки.
— Так точно! Это место называется — Бараньи Горы! Очень плохое место, командир, опасное!
— А поподробнее? — нахмурился Ник.
— Эти скалы вдоль реки больше двух километров тянутся, — продолжал старательно докладывать Никоненко. — На скалах живут злые горные бараны. Они вниз рогами и копытами большие валуны сбрасывают. Когда человека увидят, тогда и сбрасывают. Мы, когда к лагерю шли, то про баранов не знали. Пошли по этой тропе обычным порядком. В боевом охранении пятеро бойцов было, вошли под скалы цепочкой. Горные бараны камни вниз сбросили. Рядовые Петров и Гаммиулин погибли на месте, — закончил старшина свой рассказ и замер в ожидании новых вопросов.
— Как же вы тогда преодолели этот участок? — не заставил ждать себя Ник.
— По одному, бегом, с перерывами в пятнадцать-двадцать минут. Груза было очень много. Приходилось возвращаться за ним. Трое суток переправляли. Я один раз с обрыва в реку упал, но выплыл, потому как на Волге вырос, плавать умею хорошо. А рядовой Павлов, он рязанский был, утонул сразу. И рация вместе с ним ушла на дно.
— Спасибо, старшина, — после минутного молчания поблагодарил подчинённого Ник. — Вы свободны, можете продолжить приём пищи.
Совсем не нравилась ему эта ситуация. И времени здесь много можно потерять, если по одному по этому уступу перебираться, да и опасно, особенно для тех, кто с носилками побежит, да и для Банкина, который будет лежать на этих носилках. Если уж одиночные бойцы в реку падали, то громоздким носилкам туда свалиться — раз плюнуть. Надо было срочно придумать что-нибудь иное, эффективное.
Пока подразделение заканчивало приём пищи и общий утренний моцион, решил поближе подойти к этим Бараньим Горам, осмотреться на месте. Сизый с ним за компанию увязался, ну и Айна, естественно, пень ясный.
По дороге к скалам девушка своим мнением относительно бараньей агрессивности поделилась:
— Бараны людей совсем не любят. За что их любить? Все люди: чукчи, русские, американы, — все барана убить хотят. Как увидят, так сразу и хотят. У баранов рога очень красивые. Все люди хотят их на стенку повесить. Белые — в своих деревянных домах, чукчи — в ярангах. Бараны знают про это. Поэтому когда видят внизу человека — сразу камни сбрасывают. Убить хотят. Всё по-честному. Люди баранов убить хотят, бараны — людей…
Ник против такой логики ничего не имел, но и к баранам-убийцам теплоты особой не испытывал, не до того было, время поджимало.
Подошли к скалам: да, солидные сооружения, со стороны реки на такие можно взобраться, только применяя специальные альпинистские штуковины, и то — если не сорвёшься.
Может, попробовать с другой стороны? Метров на двести отошли вдоль боковой скальной грани, перпендикулярно руслу Белой. Здесь обнаружился достаточно крутой, но вполне преодолимый склон, по которому можно было взобраться наверх.
Вернулись обратно, туда, где скалы встречались с каньоном реки. Сизый и Айна отошли метров на сто пятьдесят вдоль русла, чтобы верхушки скал попадали в поле видимости, а Ник пошёл вперёд, к самому началу узкого прохода между рекой и скалами.
— Эй, начальник! — предупредил Лёха, когда Нику оставалось до скал метров пятнадцать. — Там, наверху, что-то мелькает! Похоже — рога! Будь осторожней, не ходи дальше!
Ник в два прыжка добрался до скалы, пару раз дружески хлопнул по гладкой каменной поверхности ладошкой — отметился, так сказать — и быстрым шагом вернулся на прежние рубежи.
И вовремя: сверху донёсся неясный шум, неуклонно переходящий в глухой ропот, и со скал хлынул каменный поток.
Большинство камней пролетели мимо уступа, прямо в бушующие волны реки, но несколько крупных валунов упали в непосредственной близости от того места, где несколько секунд назад Ник «поздоровался» со скалой.
Да, похоже, местные бараны с юмором не знакомы и шутить не умеют.
Приходилось серьёзно считаться с их намерениями и возможностями.

Коллективно было принято следующее решение: основные силы становятся лагерем, не доходя триста метров до горного массива, а отряд добровольцев в составе Ника, Сизого и Айны направляется непосредственно на скалы — на предмет проведения действенных переговоров с местными обитателями.
— Даю вводную, — Ник отдавал команды и приказы уже автоматически, почти не задумываясь над отдельными словами, как будто всю свою сознательную жизнь только этим и занимался. — От лагеря никому не отходить. Заниматься текущими делами: готовить пищу, чинить одежду и обувь, стирать исподнее. Старший по лагерю — старшина Никоненко. Выставить посты охранения, отдельно выделенному бойцу — непрерывно наблюдать за скалами. Когда путь будет свободен, я просигналю красной ракетой. После получения сигнала — выступать незамедлительно! Преодолеть тропу под Бараньими Горами быстро, но соблюдая осторожность и подстраховывая друг друга. По преодолению — запустить вверх зелёную ракету. Пройти за этими скалами на полкилометра, устроить привал, дожидаться меня. Вопросы? Выполнять!
Отошли от русла реки, полезли наверх. Только через два часа, ободрав об острые камни колени и кончики пальцев рук, выбрались на ровную площадку, расположенную среди множества скальных отростков, устремлённых вверх.
Видимость была просто отличная, Ник огляделся по сторонам. Подвесной мостик был не виден, оно и понятно, отошли от него очень даже прилично. Зато впереди отчётливо наблюдалась широкая лента стального цвета — краса и гордость этих мест, славная река Анадырь. Вот и место впадения реки Белой в Анадырь: тонкая светлая нитка, измятая рваными зигзагами, соединяется в единое целое со стальной, широкой, плавно изгибающейся полосой.
Раздался выстрел:
— Тыдых!
— Тыдых, тыдых, тыдых, тыдых, тыдых… — подхватило горное эхо, оказавшееся на удивление громким и неугомонным.
Это Айна, пока Ник любовался местными ландшафтами, высмотрела первого горного сторожа, наблюдавшего за ними из-за огромной каменной глыбы.
От меткого выстрела массивный рог, закрученный в крутую спираль, отлетел в одну сторону, а сам баран поскакал по валунам в другую.
— Тыдых! Тыдых, тыдых, тыдых, тыдых, тыдых… — Это уже Сизый жену подстраховал.
Баран замер в полёте, подстреленной птицей рухнул вниз, с шумом прокатился метров десять по камням.
Подошли, полюбовались первым трофеем.
— Одно слово — красавец! — Сизый вынес свой вердикт, глядя в неподвижные глаза животного. — Килограмм на восемьдесят потянет. А рога какие, копыта! Да, такими копытами медведей пачками можно мочить, в натуре!
Копыта у барана, действительно, были очень даже солидными: абсолютно чёрные, в диаметре — сантиметров пятнадцать.
Дальше решили разделиться — для пользы дела. Сизый и Айна двинулись между срединных скал массива, Ник же, пройдя метров триста на звук ревущей реки, пошёл параллельным с ними курсом, держась совсем недалеко от кромки обрыва.
Осторожно шёл, перепрыгивая с одного валуна на другой, не снимая указательного пальца со спускового крючка.
Прозевал-таки опасность, прошляпил!
Почувствовал, что сзади что-то не так, попытался отпрыгнуть в сторону, но не успел, опоздал на какие-то доли секунды. Матёрый баран, резво выпрыгнувший из-за очередного каменного выроста, сильно ударил его своими рожищами между лопаток.
Выпавший из рук винчестер звонко запрыгал по камням, послав слепой выстрел куда-то в сторону:
— Тыдых! Тыдых, тыдых, тыдых, тыдых, тыдых…
Ник же, сделав в воздухе неуклюжий кульбит, мгновенно преодолел расстояние, отделяющее его от пропасти, кубарем пронёсся по короткому крутому склону и завис над бездной, умудрившись, в последний момент зацепиться кончиками пальцев за острую кромку обрыва.
Где-то внизу плотоядно гудела Белая, обещая лёгкую, мгновенную смерть.
Ник, насколько это было возможно, задрал голову вверх и тут же встретился взглядом с жёлтыми немигающими глазами. Баран и не собирался никуда уходить: неотрывно наблюдая за своей потенциальной жертвой, он передним копытом раскачивал большой камень, выступающий из тела горного склона.
"Прицеливается, гад!" — понял Ник и заорал благим матом:
— Кто-нибудь, помогите!
— Помогите, помогите, помогите, помогите! — подхватило эхо.
Бурый валун, набирая скорость, покатился прямо в его сторону…
"Разжимай пальцы! — заботливо посоветовал внутренний голос. — С проломленной головой ты уже точно никому не нужен! А если вниз полетишь, то есть ещё призрачный шанс: вдруг опять в том чёрном туннеле, с едва видимым впереди белым пятнышком, окажешься? Может, ещё один раз вынесет — на другие берега? Что ты потерял здесь, в этом долбанном тридцать восьмом?"
"Да пошёл ты куда подальше! У меня тут друзья, дело важное", — успел ответить голосу Ник и крепко зажмурился.
Каменюга, резко подпрыгнув в последний момент, улетела в пропасть, напоследок нежно погладив Ника по растрёпанным ветром волосам.
— Тыдых! Тыдых, тыдых, тыдых, тыдых, тыдых… — Баран на мгновенье застыл на краю склона и, одарив Ника на прощанье испепеляющим взглядом, гордо удалился.
— Это ты, командир, в рубашке родился, — приговаривал Сизый, вытаскивая Ника из пропасти. — Хорошо ещё, что здесь просто чудное эхо, мы с Айной сразу услышали, что ты о помощи просишь. А так бы добил он тебя, гнида рогатая, всенепременно бы добил!
За следующий час патрулирования (держались уже все вместе) застрелили ещё одного красавца-рогача, троих просто вспугнули дальними выстрелами.
Ник достал из полевого планшета ракетницу, подал условный сигнал.
После этого ещё часа три, пока не дождались условной зелёной ракеты, прочёсывали все эти горные закоулки и лабиринты, справедливо опасаясь бараньего коварства…

В полдень следующего дня, через четыре часа хода, вышли на берег Анадыря.
— Привал! — скомандовал Ник, откровенно любуясь рекой.
Русло Анадыря в этом месте изгибалось по плавной дуге, ширина водного потока превышала двести метров, течение было достаточно медленное — километров восемь-десять в час.
— Эх, парочку плотов бы построить! — размечтался Банкин, который уже немного оклемался и передвигался по маршруту на своих двоих, правда, пока ещё без груза за спиной.
Да, плоты бы не помешали, скорость движения отряда была далека от оптимальной, уж очень много груза приходилось тащить с собой: палатки, спальные мешки, запасы продовольствия, по мелочам всякого разного набралось прилично.
Так и подмывало сбросить половину скарба в ближайший куруманник, чтобы шагалось веселее.
А вдруг непогода? Вдруг на неделю дожди зарядят, что тогда?
По пологим берегам Анадыря наблюдалось достаточно много плавняка, но абсолютно несерьёзного: тонкие ветки, короткие сучья, обломки старых досок и брёвен, принесённых рекой незнамо откуда.
— Товарищ командир! — обратился к Нику старшина Никоненко. — Можно попробовать одну нашу волжскую старинную хитрость, бурлацкую ещё. В старые времена, когда бурлаки вниз по течению Волги спускались за очередной баржой, они все свои тяжёлые вещи транспортировали на маленьких плотиках. По течению плыл небольшой плот с поклажей, к нему привязывали надёжную верёвку. Бурлак эту верёвку вокруг своего торса обматывал, узлом закреплял и шёл сзади. Если течение было быстрым, то плотик бурлака ещё и за собой тянул, помогая идти быстрее.
В порядке эксперимента из ненужных уже Гешкиных носилок и разных веток, найденных на берегу, смастерили один такой пробный плотик. Ник на него разместил свой вещмешок, закрепил тщательно, привязал к плоту верёвку. Отпустил плотик по течению, на другом конце верёвки сделал хитрую петлю, влез в неё плечами. Просто отлично получилось! Течение плотик за собой тащило, тот Ника за собой тянул. Легко шагалось, даже с удовольствием!
Дал Ник всеобщую команду: собирать по ходу движения все деревянные предметы, заслуживающие внимание на предмет плотостроительства.
Много полезного материала набралось.
Ник даже остановку на ночлег на два часа раньше, чем обычно, объявил, чтобы успеть наделать до темноты необходимое количество плавучих транспортных средств для перемещения груза.
Наутро скорость передвижения по маршруту резко возросла. Все члены отряда — кроме группы боевого охранения, передвигающейся вперёд налегке и с оружием на изготовку — семенили вдоль берега, влекомые вперёд силой течения, передаваемой их плечам через туго натянутые верёвки.
Ближе к вечеру, когда преодолели более сорока километров, течение реки замедлилось — здесь начинался спокойный и очень глубокий плёс.
Только Ник собрался отдать команду на остановку и расположение на очередной ночлег, как впереди его плота вспенился огромный бурун, хлипкое транспортное средство перевернулось, из воды на секунду показался гигантский рыбий хвост и плашмя опустился обратно, произведя звонкий хлопок, тут же разнесённый эхом по всей речной долине.
Ник потянул за верёвку и вытащил на разноцветную гальку пологой косы абсолютно пустой плотик — безо всяких следов пребывания на нём своего вещевого мешка.
— Мать твою! — искренне возмутился Ник, сразу вспомнив весь комплект утерянных навсегда полезных вещей: пять пачек «Беломорканала», вполне ещё острая опасная бритва, мохнатый помазок, две пары очень слабоношенных носков, байковые портянки, пакет с отборными морскими сухарями и, главное, несколько пухлых тетрадей, от корки до корки исписанных бисерным почерком Вырвиглаза.
Потеря палатки, спального мешка и десятка банок с говяжьей тушёнкой сильных эмоций не вызвала.
Подошедшая на его крик Айна выразилась куда определённее:
— Это была — Главная Рыба. Она больше горного барана. Больше двух горных баранов. Айне про неё отец-Афоня рассказывал. Кто Главную Рыбу поймает, у того много всего будет. Детей, песцовых шкурок, больших кастрюль. Тот всегда смелым и удачливым будет. Его сама Светлая Тень полюбит — как родного ребёнка…
Старшина Никоненко тут же оживился:
— Обязательно поймаем! Мы же — волжские, не такое ещё лавливали! Помню, маленький совсем был, а дед сома поймал: на трёх составленных друг за другом подводах везли, а хвост по земле волочился! И снасть у меня имеется! — достал из планшета здоровенный кованый крючок, совсем чуть-чуть покрытый ржавчиной. — Вот только на что ловить эту Главную Рыбу?
Здесь и вышла закавыка: ловить Рыбу было совершенно не на что, из пищевых продуктов в наличие была только пшеничная крупа, гречка да стеклянные банки с тушёнкой. У Айны ещё немного китового сала оставалось, да берегла она его пуще, чем зеницу ока, мол, лекарство от всех болезней.
— Да, не судьба! — Никоненко вздохнул и пошёл руководить процессом установки палаток.
Начинался дождик, и Ник приказал палатки на ночь установить, дабы никто не подхватил совершенно ненужной сейчас простуды.
— Надо Главную Рыбу поймать. Очень надо, — невозмутимо заявила Айна, перекинула через плечо ремешок винчестера и пошла в тундру, строго перпендикулярно к реке.
Минут через пятнадцать с той стороны прилетел звук выстрела, многократно усиленный местным эхом, а вскоре и сама Айна вернулась, неся за уши истошно повизгивающего зайца.
Заяц беспрестанно дёргался всем своим худеньким тельцем, бестолково сучил единственной задней лапой, стараясь оцарапать удерживающую его руку, и безостановочно молил о пощаде, всхлипывал, ругался, плакал…
Из уродливого обрубка, бывшего ещё недавно второй полноценной задней лапой, медленно стекала тонкая струйка тёмно-красной крови.
— Да пристрели ты этого зайца, в конце-то концов! — взвыл Лёха. — Не могу слышать, как он кричит!
— Главной Рыбе живой заяц нужен, — спокойно объяснила Айна. — Мимо мёртвого она проплывёт. Живого — съесть захочет.
Отобрала у опешившего Никоненко верёвочный жгут с привязанным на его конце кованым крючком, насадила на него зайца, совершенно не обращая внимания на его сумасшедшие вопли и одним ловким движением забросила приманку почти на середину реки.
Секунд тридцать заяц, истошно и непрерывно визжа, сплавлялся вниз по течению.
Неожиданный водоворот, возникший из ниоткуда, шлепок мощного рыбьего хвоста по воде, и вот уже Айна, не выпустившая жгута из рук, улетела в серые спокойные воды реки.
Сизый тут же прыгнул следом, успев уцепиться ладонью за лодыжку жены, за ним последовал Никоненко, ещё кто-то из бойцов бросился в воды Анадыря…
Только через полчаса, отплёвываясь и отчаянно матерясь, выволокли отчаянно сопротивляющуюся рыбину на берег.
Гигантский таймень высоко подпрыгивал на разноцветной прибрежной гальке, стараясь соскользнуть обратно в воду, и успокоился только после того, как Ник разрядил в его голову всю обойму браунинга.
— Хороший телок, килограмм сто двадцать будет, — заключил Сизый, пытаясь оторвать рыбину от земли.
Разожгли несколько костров, разместили в пламени все имеющиеся в наличии сосуды, наполненные водой, — уха обещала быть просто королевской.
Банкин взялся за потрошение тайменя и за нарезку его на порционные куски.
Через некоторое время попросил Ника подойти:
— Никитон, посмотри, что я в желудке у этого бродяги нашёл!
На Гешкиной ладони лежали весьма нехарактерные для содержания рыбьего желудка предметы: массивный тёмно-коричневый браслет и перстенёк — такого же цвета.
Ник забрал у Банкина странные находки и, вырвав из ближайшей кочки пук ягеля, отправился на берег Анадыря.
Сыпанул на мох крупнозернистого речного песка, тщательно отдраил неожиданные находки. Тёмный налёт слетел легко, а под ним золото заблестело. Вот как бы так оно! Повертел золотые украшения перед глазами, а на них и выгравированные надписи обнаружились. Непростые совсем надписи, значимые.
После сытного ужина, когда все бойцы, кроме тех, кто на постах дежурил, у костра расположились — обсудить события уходящего дня, Ник выступил с торжественной речью:
— Бойцы! Да сидите вы, олухи, сидите спокойно! Все знают, что в наших славных рядах есть парочка молодожёнов? Вот они, рядом с вами: старшина Алексей Сизых и его жена — Анна Афанасьевна, известная нам всем как Айна. От лица командования хочу вручить этим доблестным бойцам ценные подарки. Вот этот мужской перстень я вручаю Алексею. На его внутренней стороне есть надпись: "Только — Анна". Похлопали, товарищи! А данный браслет, безусловно женский, я передаю в вечное владение уважаемой Анне Афанасьевне. На внутренней стороне этого браслета выгравировано: "Алексей — навсегда". Вот такие у меня подарки. Хлопаем товарищи, поздравляем молодых!
Молодые были нешуточно тронуты и смущены, синхронно краснели и внимательно разглядывали командирские презенты.
— Горько! — в завершении торжественной процедуры предложил неугомонный Банкин.
Дело кончилось тем, что Сизый встал и пошёл переносить свою палатку — метров на сто в сторону.
Все с пониманием переглянулись, но никто острить по этому поводу не стал — неплохие парни собрались в отряде.

Неожиданно со стороны реки донёсся странный звук: где-то гораздо ниже по течению реки тарахтел старенький мотор. Лодка под мотором в этих безлюдных местах?
Ник тут же приказал удвоить боевое охранение и неустанно бдить в усиленном режиме…

Глава двадцать вторая
Анадырские открытия, приятные и не очень…

Утром, когда уже позавтракали, свернули лагерь и приготовились снова выйти на маршрут, в отдалении опять послышалось бодрое тарахтение работающего лодочного мотора. Судя по звукам, неизвестная лодка поднималась вверх по течению реки и вскоре должна была проплыть мимо.
— Отставить! — скомандовал Ник. — Всем снять рюкзаки, спрятаться за естественными укрытиями! Старшины Сизых и Никоненко, ко мне!
Вольготно расположился на пузатом валуне, закурил первую утреннюю папиросу, дождался прибытия подчинённых, изложил нехитрый план:
— Просто отлично будет, если лодкой разживёмся. Я, конечно, постараюсь по-хорошему уговорить ребятишек пристать к берегу. Если не получится, тогда ты, Лёха, открываешь меткий огонь. Только аккуратно, без всякой кровожадности. Смотри, в бортах дырок не понаделай и мотор не повреди! А ты, Никоненко, несколько бойцов отбери, на своё усмотрение. Как только лодка к берегу причалит, так сразу же всех, кто в ней находится, арестовывай. Всех, кто бы там ни находился, пусть хоть сам Председатель Крайкома! Но вежливо, без насилия и грубости. Вопросов нет? Отлично, приступаем!
Через десять минут из-за поворота показалась невзрачная лодчонка: длиной метров семь, достаточно узкая, с почерневшими от времени бортами. Лодка медленно, точно по середине русла продвигалась против течения, чуть не черпая низкими бортами речную воду: визуально была загружена по самое не могу. Двое чалдонов, упакованных в серые невзрачные ватники, восседали на объемистых тюках, приземистая фигура в чёрном бушлате располагалась на корме, крепко обхватив правой рукой рулевой рычаг старенького мотора.
— Эй, народ! — громко заорал Ник, приставив ладони ко рту. — Приставайте к берегу, дело есть! Приставайте, не бойтесь! Важное дело! Я мирный, не трону!
Сидящий на корме мельком взглянул в сторону Ника и тут же потянул в сторону рулевой рычаг — лодка начала резко забирать к противоположному берегу.
"Понятное дело, совершенно не желаем знакомиться!" — грустно вздохнул Ник и дал отмашку Сизому.
Прогремел выстрел, второй, третий. От носа лодки во все стороны полетели крупные щепки, Лёха дисциплинированно старался нанести плавсредству минимальный ущерб.
— Давайте к нашему берегу, вашу мать! Ко мне немедленно, уроды! — Ник добавил металла в голосе. — Иначе всех перестреляем! Так вас растак!
Подействовало — лодка, незамедлительно заложив крутой вираж, направилась в рекомендованном направлении.
Когда до посудины осталось метров двадцать, Ник с удивлением осознал, что фигура в чёрном бушлате была женщиной. Грузная такая тётка, русоволосая, с широким блинообразным лицом, щедро покрытым крупными рыжими конопушками.
Лодка с негромким шорохом заползла носом на песок косы, мотор затих, негромко чихнув на прощание несколько раз подряд.
— Ну, чего тебе надо, служивый? — громким басом поинтересовалась тётка и тут же, помрачнев лицом, вытянула обе руки вверх.
Это трое бойцов под предводительством бравого старшины Никоненко, выскочив из-за ближайших валунов, наставили на вновь прибывших свои трёхлинейки.
— НКВД Советского Союза, — веско представился Ник. — Прошу любить и жаловать!
— Да что же это такое делается? — удивилась тётка. — Везде вы! В Анадыре всё донимали, проверяли, расспрашивали. Тут вот теперь. А ещё стреляют, портят казённое имущество! В порядке у нас все документы! Сейчас покажу тебе, сынок!
Неуклюже, чуть не перевернув лодку, выбралась на берег, подошла к Нику, на ходу вынимая из-за пазухи мятый лист бумаги.
— Вот прочти этот мандат, там всё прописано как есть!
Тётка оказалась прямо-таки богатыршей: под два метра ростом, кулачищи пудовые, на ногах кирзовые сапоги размера эдак пятьдесят второго.
Ник внимательно ознакомился с содержимым документа.
Итак, справка: "Передовая артель "Чукотский промысловик", осуществляет сезонный завоз продуктов на дальнее зимовье, расположенное в верховьях реки Анадырь, председатель артели — Криволапова Надежда Ивановна, печать, подпись".
— Нормальные у тебя документы, Ивановна, правильные, — успокоил Ник председательшу, возвращая ей бумагу.
— Значит, могём дальше ехать? — повеселела та, бережно пряча свой «мандат» обратно.
— Нет, не можете, — лениво зевнул Ник. — Вынужден реквизировать данное транспортное средство — для нужд службы. Подразделение выполняет важное государственное задание повышенной секретности! — назидательно направил указательный палец вверх.
— Ох, господи, боже ты мой! — тоненько заверещала тётка, грузно опускаясь на песок. — Ой, лихо мне! За что караешь, Господи? Что делать-то теперь? Пожалейте, начальник, двое детишек маленьких у меня! Как я их без лодки прокормлю? Не отбирайте, Христа ради! — вцепилась себе в волосы, закачалась из стороны в сторону, роняя крупные слёзы.
Ник достал из кармана штанов две пачки денег, взвешивая, покачал их на ладонях, и ту, что показалась поувесистей, бросил на колени бьющейся в истерике несчастной председательше.
— Ой, что это? — тут же прекратила рыдать тётка. — Деньжищ-то сколько! Это всё нам?
— Вам, вам, — заверил Ник. — Купите потом новую лодку, мотор хороший, гостинцы детишкам, ещё чего-нибудь.
— Это чтобы про НКВД плохо не думали, — добавил от себя Сизый. — А то взяли моду ругать нас по-всякому, обвинять чёрт знает в чём! А мы ребята добрые, покладистые, даже щедрые — временами, ежели для пользы дела…

Лодка, уверенно рассекая серые речные воды, неслась вперёд, вниз по течению, покрывая за час больше двадцати километров.
Бодро тарахтел мотор, в лицо летели холодные брызги.
Настроение было преотличное: приближалась конечная точка маршрута, обещающая полноценный отдых и встречу с некоторыми, уже подзабытыми, благами цивилизации.
В лодке, кроме Ника, находились Лёха, Гешка и Айна. Остальная часть отряда, во главе с Никоненко, должна была следовать в Анадырь прежним ходом. Впрочем, не исключено, что Курчавый за ними потом несколько лодок пошлёт.
В лучах предзакатного солнца замелькали первые неказистые домики, серые бараки.
Вот и он — славный город Анадырь, северо-восточный форпост России.
Впереди показалась небольшая пристань, у помоста которой покачивалось с десяток разномастных лодок и один дряхлый катерок, обладатель широченной ржавой трубы.
— Туда правь! — скомандовал, перекрикивая гул мотора, Ник и махнул рукой сидящему на руле Гешке. — Прямо туда! Чуть правее катера!
На краю причала застыла тоненькая стройная фигурка в военной форме.
Ветер развивал светлую прядь, выбившуюся из-под пилотки.
Неужели она?

Это действительно была Зина. Бросилась Нику на шею, зашептала жарко:
— Я знала, что ты приедешь, ждала тебя! Сердце мне подсказывало: "Он уже рядом совсем, он близко!" Вот, пришла на причал, а тут ты! Никит, а ты другой совсем, — отстранилась и посмотрела ему в лицо. — Седой, морщинки новые появились, и пахнет от тебя по-другому.
— Да ладно тебе! — смеялся Ник, неловко целуя девушку в щёку. — Такой же я, как и был! А что пахнет не так, так это от грязи многодневной, забыли, когда и мылись по-человечески. Баня-то у вас имеется?
— Имеется, сегодня как раз суббота, банный день, — радостно ответила Зина, обернулась и поздоровалась с остальными: — Здравствуйте, Алексей! Здравствуйте, Геннадий! — Протянула руку Айне: — Меня Зиной зовут! А тебя?
Айна впала в ступор: неотрывно, широко открыв рот, смотрела на Зинины ноги, выглядывающие из-под форменной юбки.
— Это моя жена, Анна Афанасьевна, по-чукотски — Айна, — охотно пояснил Сизый. — Она всю жизнь, от самого рождения, в тундре провела, юбку видит в первый раз, вот и прибалдела немного.
— Тут все женщины так ходят? — чуть слышно пролепетала Айна, осторожно пожимая Зинину руку. — И мне придётся это надевать? У меня нет такого. А штаны — можно?
— Штаны можно, если командир — или муж — разрешат, — улыбнулась Зинаида. — А юбку я тебе подарю, у меня лишняя есть, только подшить немного её придётся. И на каблуках научу ходить, если захочешь. Мы же подружимся с тобой?
Так и шагали по городку: девушки впереди, налегке, оживлённо болтая друг с другом, мужчины чуть поотстав, согнувшись под тяжестью рюкзаков, потом обливаясь.
Всё как полагается.
Городок — это сильно сказано. Так, несколько улиц, заполненных неказистыми серыми строениям, запахом моря и стаями вездесущих чаек над головой.
Барак, где квартировал Курчавый, своим фасадом выходил на морской порт.
Несколько промысловых шхун сиротливо жались к причалу, на рейде густо дымил большой пароход, совершая непонятные манёвры: то ли заходил в гавань для краткосрочного отдыха, то ли, наоборот, намеревался выйти на безбрежные морские просторы.
Скучающий у дверей часовой, узрев на груди подошедших военных заветные значки, моментально вытянулся в струнку и отдал честь.
— Идите докладывайте, кабинет Петра Петровича налево, в самом конце коридора, — объяснила Зина, обнимая Айну за плечи. — А мы с Аннушкой вас в общежитии нашем подождём. Видите, коричневая крыша торчит из-за высокого забора? Это оно и есть, общежитие. Вы же, наверное, надолго задержитесь? Сперва доклад, потом в баню пойдёте. Тогда — до вечера! Я буду тебя ждать, Никит! Только вот, — неожиданно засмущалась и покраснела, — я не одна в комнате живу, с соседками.
— Ничего, я что-нибудь придумаю, — не очень уверенно пообещал Ник, нажимая бронзовую дверную ручку.

Увидев, кто вошёл в его кабинет, капитан Курчавый на целую минуту потерял дар речи. Вскочил из-за стола и застыл соляным столбом, выкатив глаза, только седые усы, видимо от страшного удивления, заметно подрагивали.
— Вы? Откуда? Не может быть! Живы! — выдохнул наконец, отбросил ногой стул в сторону и бросился навстречу — тряс всем руки, обнимал за плечи, заглядывал в глаза и, широко улыбаясь, всё повторял, как заевшая пластинка:
— Вы? Откуда? Не может быть! Живы! Вы? Откуда? Не может быть! Живы!
Только минут через десять все расселись вокруг письменного стола, и Ник рассказал Курчавому всё, что за это время произошло с обеими группами.
По мере рассказа улыбка медленно сползла с лица капитана, взгляд стал хмурым и колючим.
Дождавшись, когда Ник закончит своё повествование, Курчавый подытожил:
— Что мы имеем? Буровой станок — дорогой, английский, купленный за валюту, полностью уничтожен. Буровые коронки, оснащённые натуральными алмазами, утеряны безвозвратно. Погибло больше двадцати бойцов. Покончил жизнь самоубийством, подорвавшись на собственной гранате, руководитель геологической части поискового проекта. Его заместитель сломал позвоночник и находится где-то в чукотском стойбище, у чёрта на куличиках. Никаких следов жильного золота не найдено. Пока всё верно излагаю? Ничего не путаю? Как прикажете обо всём этом в Москву докладывать? Понимаете, что это полный провал? Понимаете, что это трибунал и безусловный расстрел?
— Пётр Петрович, да не горячись ты так! Знаю я, где это золото спрятано! Есть, что в Москву докладывать! — заверил Курчавого Ник.
И рассказал всё о мотодельтапланах, шаманском кладбище и прочих фактах и байках, свидетельствующих о наличии богатого золоторудного месторождения вблизи мыса Наварин.
На Курчавого это произвело впечатление, глаза взволнованно заблестели, он забегал по кабинету, негромко бормоча себе под нос:
— Это меняет дело. В корне меняет. Придётся теперь напрягать извилины мозга. Ох, чувствую, придётся! Не было печали…
Лёха с Гешкой, тоже первый раз услышавшие об истинном расположении золотой жилы, отреагировали более бурно, а именно, набросились на Ника с объятиями. Если бы потолок в кабинете был повыше, то и качать принялись бы.
— Никитон, ты гений, Архимед настоящий, Аристотель! — громко орал Банкин.
— Молоток натуральный, патентованный! — вторил ему Сизый.
Только об одном не упомянул Ник, вернее, самого главного не рассказал: о том, что точное место знает, где золото находится. Ручей Жаркий, километра три-четыре вверх по течению от устья.
Почему не сказал? Да так, решил козырного туза в рукаве попридержать, времена больно уж непростые на дворе стояли, да и предатель имеется в наличии. Не обязательно, что и здесь, может, в Москве расположился, в мягком начальственном кресле, что дела совсем не меняло. Вот прогоним с ручья коварных американцев, золото окончательно «застолбим», тогда и сообщим о победе, громко, уже ничего не опасаясь.
Когда схлынул всеобщий ажиотаж, Курчавый снова взял разговор в свои руки:
— Даю вводную. Надо срочно вас на Холодный ручей перебрасывать, там сейчас у нас бригада взрывников работает, шесть человек, плюс бригадир и повар. От Холодного до мыса Наварин меньше ста километров будет. Походите по округе, изучите обстановку, может, удастся летуна с золотом сбить. Это был бы оптимальный вариант, вещественные доказательства, так сказать, которые и в Москву отправить не стыдно. Если получится чего путного, то и про трибунал можно будет забыть, помечтать об орденах и новых званиях. В Москву сегодня же доложу о новых перспективных направлениях поиска! Только вот как вас туда, к Холодному ручью доставить? Колонну автомобилей формировать — долго и хлопотно. Все грузовые автомобили здесь наперечёт, с боем их придётся отбирать, со скандалами. Склоки начнутся, возмущённые звонки в Москву, столько грязи на голову выльют, что и до пенсии не отмыться. Думаю, что морем проще будет. Попробую оперативно, за сутки-другие, найти подходящее судёнышко. Вы пока отдохните, отмойтесь — банный день сегодня, сейчас я записку коменданту общежития напишу, он вам чистую одежду выдаст, в баню отведёт. Если что, можете и за девицами приударить, тут имеются в наличии несколько достойных экземпляров. А то, наверное, совсем одичали в своей тундре?
— Ловим вас на слове, Пётр Петрович! — тут же оживился Сизый. — Относительно женского пола. Я же не один приехал, с женой. Анной Афанасьевной кличут, по-чукотски — Айна. По всем местным законом сочетались, уважаемый шаман благословлял, часа четыре песни громко пел, Злые Тени отгонял. Нам бы комнатёнку отдельную, чтобы не мешал никто из любопытствующих. Да и у Никиты Андреевича здесь зазноба имеется, Зинаида Ивановна, радистка. Вы же её знаете! И им отдельное гнёздышко не помешало бы! А, Пётр Петрович? Вы же всё можете, помогите!
Нахмурился Курчавый:
— Чукотские жёны, невесты-радистки, несерьёзно это всё! Ну, ладно бы, о законных жёнах речь шла, это дело святое. А так — разврат какой-то получается! Впрочем, ладно, уговорили, — махнул рукой. — Пойду вам навстречу, заслужили! Вот, забирайте эти два ключа. Там за общежитием, возле забора, стоит маленький домик. Это такие апартаменты для приезжего высокого начальства, которое раз в два года изволит посещать наши края. Заселяйтесь, живите, жизнью наслаждайтесь, я коменданту об этом тоже напишу. Только, ради всего святого, не выпейте там всё спиртное, да и кроватей ломать не надо, удаль молодецкую демонстрируя…

Комендант, упитанный мужчина средних лет, по глазам видно — страшный склочник и зануда, записку Курчавого прочёл внимательно, забурчал недовольно:
— И баню для них освободи, и бельё чистое выдай, и в помещение отдельное вместе с гладкими кралями посели, совсем уж совесть всякую потеряли, разбаловались. Надо в Магадан сигнал послать, компетентным товарищам. Обязательно пошлю, пусть разберутся!
Ник, только на одно мгновение опередив Лёху, толстяка пальцами за кадык взял, прижал к стене, дождался, пока комендант начнёт уже по-настоящему задыхаться и хрипеть, попросил ласково:
— Не надо больше мою невесту кралей называть, будь так ласков! А то ведь и умереть безвременно можно, хорони потом тебя, трать народные деньги. В обычный гроб ты, поросёнок жирный, не поместишься, придётся на заказ изготовлять. А это расходы, опять же. Ну, не будешь больше? Ещё головой помотай, помотай, чтобы я тебе до конца поверил! Ну, молодца! Как думаешь, друг мой Сизый, поверить ему? Ладно, поверим на первый раз.
Лёха с удивлением и сожалением посмотрел на Ника, скорчил нейтральную рожу — явно роль крутого боевика на себя примерял, а тут опередил его командир, не дал проявить себя во всей красе.
Через пять минут комендант в себя пришёл, выдал чистое бельё, новую форму, три веника, подобострастно кланяясь, объяснил, как до бани дойти.
— Вы, уважаемый, вот что зарубите у себя на носу, — голосом Сталина посоветовал коменданту Банкин, ногтем указательного пальца постукивая по своему значку с профилем Вождя. — На нас в Магадан жаловаться бесполезно. И в Свердловск бессмысленно, в Ленинград — также. Вы, уважаемый, если надумаете, сразу в Москву пишите, Самому. Понятно, дорогой товарищ? Ещё вот — озаботьтесь пару лодок под моторами вверх по Анадырю выслать, на встречу отряда старшины Никоненко. Действуйте, дорогой товарищ, действуйте…
Вручили девчонкам ключи от начальственных апартаментов, денег из остатков "полковой казны" выделили — для организации праздничных столов — да и отправились в баню, зажав под мышками выданные завхозом веники.
Долго парились, рьяно, словно бы выбивая упругими вениками из тел малейшие воспоминания о неказистых походных буднях.
— Тут дело простое, надо до «пятнистого» состояния допариться, — важно поучал Сизый во время короткого отдыха между заходами в парную. — Для тех фраеров, кто не в курсе: на Чукотке париться прекращают только тогда, когда всё тело малиновым становится и равномерно, при этом, покрывается мелкими белыми пятнами. В этот момент кожа уже перестаёт температуру воспринимать: становишься под воду ледяную или, наоборот, под кипяток крутой, чувствуешь, что вода по телу течёт, а вот какая она — горячая или холодная, — не можешь разобрать. Вот тогда всё, париться прекращаем, начинаем мыться со всем усердием, особенно когда непреодолимая встреча с женским телом намечается…
К общежитию уже в темноте подошли.
— Ну что, друг Гешка, — подмигнул Нику Сизый. — Расходятся теперь наши пути-дорожки. Ты уж не обижайся, но у нас с командиром важные дела наметились. Ты уж извини! Завидуешь, небось, дурилка картонная?
— Ещё чего не хватало! — откликнулся Банкин. — С философской точки зрения, зависть — совершенно глупое и бесполезное чувство. Жизнь, как каждому ребёнку известно, коротка и полна скорбей. Поэтому тратить отведённый тебе жизненный ресурс на зависть — непозволительная роскошь! Я в библиотеку пойду. Мне банщик сказал, что здесь библиотека весьма неплохая. Даже Омар Хайям имеется! Так что кто сегодня время с большей пользой проведёт — вопрос очень даже спорный!

У заветного домика распрощались с Сизым, друг другу пожелав всего хорошего.
Дом был двухквартирным, но вход в каждую из них располагался с противоположных торцов, видимо учитывалось пожелание высоких гостей.
Ник приготовился культурно постучаться, но не успел — дверь тут же широко распахнулась ему навстречу.
В свете тусклой лампочки Нику улыбнулась девушка его мечты, та, что снилась ему ночами на всём протяжении долгого и нестерпимо гнусного переходного возраста, та, о которой грезил всю свою жизнь, начиная с момента рождения…
Зина была в какой-то умопомрачительной голубой блузке и серой приталённой юбке, едва закрывающей не менее умопомрачительные колени.
— Заходи, Никит, — пригласила девушка, скромно отводя глаза в сторону. — Я здесь макароны по-флотски приготовила, фарш, правда, из оленины, но всё равно вкусно получилось…

Где-то через час Ник сделал первое приятное открытие: то стройное бедро, о каком он так грезил в этом долбанном Певеке, действительно, девственным оказалось.
Что просто отлично, с какой точки зрения ни посмотри.
А уже под утро и второе открытие, не менее приятное, не заставило себя долго ждать: те женщины, которых он познал в своём прошедшем будущем, даже все вместе, общим чёхом, и в подмётки не годились этой одной, случайно встреченной здесь, в неуютном 1938 году. По всем параметрам и сравнительным показателям — не годились! Даже близко их не лежало! Даже вспоминать о них стыдно!
В домике обнаружилось некое подобие камина, вязанка дров отыскалась в чулане. Ник разжёг в камине огонь и, неотрывно глядя на Зину, уснувшую в кресле-качалке — почти нагую, прикрытую только небрежно наброшенным старым коротким пледом, — торопливо записал на мятом листе бумаги:

Две Души на белом свете,
Больше никого.
Жёлтый месяц ярко светит.
И вокруг светло.
Две Души на свете белом,
Сколько не зови, —
Эхо лишь рисует мелом
На воде круги.
Нет ни серебра, ни злата.
Нет других планет.
Нет ни бедных, ни богатых,
Нищих тоже нет.
Да и женщин нет в помине.
Только вот — одна.
Тихо дремлет у камина,
Нежности полна.
Две Души на белом свете,
Больше никого.
Да ещё бродяга-ветер,
Что стучит в стекло.

Сволочь-ветер действительно буйствовал на улице, настойчиво стучался в стекло, угрожал, грозился сорвать с крыши остатки старого рубероида, донести в Магадан о грубом попрании общественных Устоев…

Следующее открытие состоялось уже в обеденное время и получило продолжение ближе к вечеру. Не совсем открытие, скорее уж очередная загадка, но такая важная, «ключевая». Разгадай её, а дальше всё остальное само по себе разрешится. Ниточка такая хитрая: дёрни за неё умело, весь сложный узел и распутается.
Сидели в портовой столовке, лакомились местным деликатесом — флотским борщом, заправленным маринованной свёклой и жирной свиной тушёнкой.
Зина, до этого всё утро беззаботно щебетавшая, словно полевая птичка солнечным тихим утром, вдруг помрачнела, нахмурилась, как будто вспомнила что-то неприятное.
— Знаешь, Никит, мне с тобой посоветоваться надо, — прошептала негромко и испуганно оглянулась по сторонам — не подслушивает ли кто. — Тут один странный случай произошёл. Хотела я всё Петру Петровичу рассказать. Да больно он строгий, ещё рассердится, кричать начнёт.
— Так рассказывай! — весело подмигнул девушке Ник. — На меня можешь положиться. Я буду нем как рыба да и кричать на тебя не буду. Никогда не буду, — добавил уже абсолютно серьёзно.
— По воскресеньям я с пятнадцати ноль-ноль заступаю на дежурство: эфир слушаю на определённых волнах, вдруг кто-то из наших выйдет на связь в неурочное время. Такое очень редко, но случается. Так вот, три недели назад заступила я на дежурство и случайно заметила, что под столом лежит листок бумаги, наверное, обронил кто-то из девчонок. Нагнулась, достала этот листок, а там длинный код записан и указан волновой диапазон. Надо было сразу порвать эту бумажку на мелкие клочки или Петру Петровичу отнести. Но капитана по воскресным дням никогда не найти, всегда исчезает куда-то. Да ещё очень уж любопытно стало. Надела наушники, вышла на нужную волну, в секретную части приёмника ввела нужный код. Сперва ничего не происходило, полная тишина стояла в эфире. А в семнадцать ноль-ноль голоса раздались: по-английски говорили, недолго совсем, толком я и не поняла ничего. Только ясно, что всё у них хорошо, график какой-то соблюдается. В восемнадцать ноль-ноль опять заговорили по-английски. На этот раз про погоду, про какое-то штормовое предупреждение. Каждое воскресенье, в пять и шесть вечера, такие переговоры происходят. Подскажи, Никит, что делать? Доложить Курчавому? Или не стоит? Вдруг всё это ерундой окажется, засмеёт ещё.
Ник отнёсся к услышанному более чем серьёзно, но перед Зиной решил беззаботность проявить. Зачем напрягать девчонку своими заботами?
— Не бери в голову, Зин, — лёгкомысленно махнул рукой. — Сводки погоды обычные, мореманы зарубежные предупреждают друг друга о штормах всяких. Ерунда, не стоит Петра Петровича беспокоить по таким пустякам, у него важных дел — выше крыши. А мы с Банкиным к тебе к пяти подойдём. Гешка у нас английским в совершенстве владеет, перетолмачит всё в один момент!
Банкина Ник обнаружил в библиотеке. Сидел Гешка, обложившись по самые уши трактатами философскими, в толстую тетрадь простым карандашом выписки делал — конспект вёл. Так был увлечён этим своим занятием, что и уходить никуда не хотел, права начал качать:
— Сегодня же воскресенье! Могу я в законный выходной развеяться немного? Моё свободное время, как хочу, так и трачу!
Пришлось напомнить Банкину, что у бойцов невидимого фронта выходных не бывает. И вообще, устроить образцово-показательную выволочку, чтобы жизнь малиной не казалась.
В шестнадцать пятьдесят девять Гешка в радиорубке наушники надел, прослушал двухминутный разговор иностранных ребят, несколько пометок сделал в своей тетради.
Как и было заранее договорено, сняв наушники, скорчил дурашливую рожицу:
— Да ерунда полная! Старший смены на каком-то прииске перед начальством отчитывается.
Второй разговор в эфире, уже в восемнадцать ноль-ноль, дольше длился. Минут пять Гешка внимательно слушал, хмурился, в тетради что-то записывал активно.
Снял наушники, послал Нику многозначительный взгляд, а Зину успокоил:
— Промысловые шхуны между собой морскую акваторию делят. Ругаются, спорят, кому и где моржей бить, чтобы не мешать друг другу.
— Ладно, Зин, мы побежали, — заторопился Ник. — Не будем тебе мешать! Ну, до встречи!
— Не ложись без меня спать! Дождись обязательно! — на прощанье помахала ему рукой заметно повеселевшая Зинаида.

— Давай рассказывай! Только очень подробно, ничего не упуская! — велел Ник, когда они отошли от радиорубки на приличное расстояние.
Гешка доложил ёмко и доходчиво:
— Первый разговор совсем короткий. Говорили начальник с подчинённым. Причём у начальника присутствовал явно выраженный славянский акцент, а подчинённый — природный англосакс. Вот такой разговор состоялся:

— Старый вызывает базу, ответьте.
— Добрый вечер, Старый. База слушает.
— Как дела?
— По добыче в графике идём. По вывозу немного отстаём. Одна птичка захворала. Чиним.
— Сколько времени займёт починка?
— Двое суток. Потом наверстаем.
— Хорошо. Вот ещё одно дело. Пошли двух людей на старое шаманское кладбище.
— Задание?
— Уничтожать всех, кто там будет ошиваться. Как понял?
— Понял: уничтожать всех.
— Молодец. Конец связи. Роджер.

Ник задумчиво почесал в затылке:
— Птичка, говоришь, захворала? Шаманское кладбище? Явно, наш случай! Ладно, давай по второму разговору.
Банкин зашелестел страницами своей тетради:
— По второму примерно так: тот, что со славянским акцентом, уже в качестве подчинённого выступал, а начальник — несомненный американец. Голос у него такой очень приметный, властный. Вот дословный перевод разговора:

— Старый вызывает Большого Джона, ответьте.
— Здесь Большой Джон. Как дела?
— По добыче в графике идём. По вывозу немного отстаём. Одна птичка захворала. Чиним.
— Сколько времени займёт починка?
— Двое суток. Потом наверстаем.
— В остальном как?
— Есть сложности. Необходима ваша помощь.
— Подробнее?
— Странник всё знает. Необходимо хирургическое вмешательство.
— Других вариантов нет?
— Повторяю: Страннику всё известно. Он очень умён и хитёр. Рисковать нельзя. Слишком много поставлено на карту. Повторяю: требуется срочное хирургическое вмешательство.
— Чем можем вам помочь?
— Необходим ныряльщик.
— Когда, где?
— Желательно послезавтра. Километров сто севернее Анадыря. Промысловая шхуна «Ка». Повторяю: промысловая шхуна "Ка".
— Понял. Что ещё?
— Ухожу из города. Контракт продлевать не буду. Рацию с собой взять не могу. Дайте команду Торговке, чтобы разрешила своей пользоваться, на крайний случай.
— Хорошо, команду дадим. Советую, подумайте о продлении контракта. Хотя — ваше право. Конец связи. Роджер.

Ник достал из мятой пачки беломорину, прикурил, основательно задумался.
"Странник", без всякого сомнения, это он и есть. Приятно, когда тебя считают умным, хитрым и опасным. А вот что убить тебя хотят, это уже куда как менее приятно.
И что это ещё за «ныряльщик» такой? И при чём здесь эта загадочная шхуна "Ка"?
Плюнул, в конце концов, на эти непонятки. Зачем мозги бесполезными раздумьями напрягать, когда всё и так скоро прояснится, по мере продолжения этого театрального действа?
В том, что всё скоро должно проясниться, он ни на секунду не сомневался…

И следующая ночь оказалась просто волшебной. Так и не смогли уснуть, оторваться друг от друга. Ранним утром отправились на берег моря — встречать рассвет.
— Никит, поцелуй меня, пожалуйста! — неожиданно попросила Зина, прижимаясь к его плечу и неотрывно глядя в небо, туда, где теплилась тонкая полоска зари.
Девушка прильнула своими горячими губами к губам Ника. Время, словно споткнувшись о невидимую преграду, остановилось, замерло…

— Эй, командир! — откуда-то издалека, словно из другого мира, донёсся голос Сизого. — Кончай целоваться, нам срочно в порт надо! Там Петрович какое-то корыто надыбал, через час отходим. Давай, запрыгивай к нам, мы и твой вещмешок с собой прихватили!
Ник обернулся: в двадцати метрах от них стоял обшарпанный тупорылый автобус.
"Как же это они умудрились так бесшумно подъехать?" — искренне удивился Ник.
— Всё, иди, — печально улыбнулась Зина. — И возвращайся скорей! Я буду ждать тебя!

Глава двадцать третья
Морские волки

Автобус через ржавые, вечно открытые ворота въехал на территорию порта, проследовал мимо двух мирно дремлющих у стенки причала буксиров, мимо стоящего под разгрузкой парохода «Союз», известного на всю страну, и остановился рядом со сходнями, переброшенными на борт неказистого двухмачтового судна.
Несомненно, это была промысловая шхуна, но немного неординарная — по своему внешнему виду. Обычно суда этого класса и назначения немного похожи на хищников: длинные, как бы вытянутые вперёд, готовые к прыжку, носовая часть всегда высоко поднята над кормой. Как же иначе, если составить логическую цепочку: промысловик — охотник; охотник — добыча, добыча — хищник.
Эта же шхуна была определённо похожа на старую добрую тётушку: заметно шире и короче своих промысловых товарок, очень низко посажена, корма заметно возвышалась над носом. У Ника в голове возникли даже некоторые пространные ассоциации, связанные с курицей-наседкой.
Да и называлось странное судно крайне необычно, на борту красовалось: "Кукусь".
— Охренеть можно, — кратко поделился первыми впечатлениями Сизый.
— Зачем же так сразу? — Банкин с ним не согласился. — Может быть, в этом названии скрыт глубинный философский смысл, полный таинственных подтекстов и сентенций…
Вылезли из автобуса, захватив с собой плотно набитые вещмешки и оружие: Банкин — свою двустволку допотопную, Ник и Сизый — винчестеры навороченные, трофейные. Айна же свои два браунинга, оставшиеся в наследство от погибшего Вырвиглаза, по карманам распихала.
У сходней прогуливался капитан Курчавый в сопровождении странного сутулого типа, на правом плече которого преспокойно восседал тощий сиамский кот.
— Подразделение, в колонну по одному стройся! — уже привычно скомандовал Ник и сам встал во главе означенной колонны. — Шагом марш! Стой, раз-два! Налево! Равняйсь! Смирно! — демонстративно печатая шаг, подошёл к Курчавому, браво откозырял: — Товарищ капитан! Группа специального назначения спецподразделения «Азимут» прибыла в ваше распоряжение! Готовы незамедлительно приступить к выполнению любой боевой задачи! Отставших и заболевших нет! Доложил старшина НКВД Иванов!
— Молодцы! — небрежно козырнул в ответ Курчавый. — Рад поздравить вас с присвоением внеочередных воинских званий! Никите Иванову присвоено звание старшего лейтенанта! Алексею Сизых и Геннадию Банкину — звания лейтенантов! Анне Сизых — старшины! Поздравляю, товарищи!
Радостно переглядываясь, громко поаплодировали друг другу.
— Вольно! Разойдись! — скомандовал Курчавый и сразу перешёл на штатский язык: — Подойдите, друзья, поближе. Познакомьтесь: Сергей Анатольевич Куликов, капитан промысловой шхуны «Кукусь». Прошу любить и жаловать! Весьма достойный во многих отношениях товарищ. Вот с ним дальше и поплывёте.
Капитан шхуны внешне походил на французского декадента среднего возраста, в своё время Ник таких на Монмартре часто встречал. Длинный и сутулый, причёска ёжиком, недельная щетина, глаза прячутся за стильными затемнёнными очками, мятые брюки, бушлат флотский, но явно перешитый, приталенный, подогнанный по фигуре, на шее цветастый платок, затянутый небрежным богемным узлом, через плечо переброшен кожаный ремешок, к которому крепилась массивная деревянная кобура, украшенная многочисленными металлическими нашлёпками и абсолютно пижонской инкрустацией из розового и светло-зелёного перламутра.
— Отсюда пойдём прямо к этому Холодному ручью? — задал вопрос дотошный Банкин. — Там сразу к берегу подойдём или на лодках будем причаливать?
Курчавый поморщился, словно от сильной зубной боли:
— Не получится — сразу к Холодному. Придётся вам немного вместе с Сергеем Анатольевичем постранствовать по нашим северным морям. Двое-трое суток, не больше. Председатель Крайкома согласился выделить в наше распоряжение эту славную шхуну только при том условии, что бойцы нашего Комиссариата, в данном случае это вы, дорогие мои, окажете посильную помощь местному населению. Километров семьдесят севернее Анадыря расположено большое чукотское стойбище — с совершенно неудобоваримым названием, пока выговоришь — язык сломаешь. Если заинтересуетесь, то у Сергея Анатольевича спросите, он у нас непревзойдённый знаток всех местных наречий и диалектов.
— Стойбище Наргинауттонгетт, совсем ничего сложного, есть и второе, уже давно устаревшее название, — Гаймелькотт, — тут же откликнулся капитан шхуны.
— Так вот, — продолжил Курчавый, одарив "парижского декадента" недовольным взглядом. — В этом стойбище обитают береговые чукчи, северных оленей у них нет, питаются только тем, что добывают на морском промысле. Три месяца назад, во время сильного шторма, все их три мотобота успешно затонули. Сейчас в стойбище все припасы закончились, приближается голод. А там старики, женщины, дети. Уже всех нелетающих ещё утят и гусят в тундре переловили, за евражков принялись. Шхуна к берегу подойдёт, спустит на воду два вельбота. Набьете с десяток моржей, отдадите голодающим чукчам.
— Кита бы ещё загарпунить, — мечтательно протянул Сергей Анатольевич.
— Мяу! — согласился с ним сиамский кот, выставив на всеобщее обозрение свой длинный розовый язык.
Курчавый покосился на эту парочку с откровенным недоверием и предостерёг:
— Товарищ Куликов у нас — личность увлекающаяся. Может с этой китовой охотой обо всём на свете позабыть. Хобби у него такое — охотиться на китов. А ещё он может запьянствовать — суток на пять. Может за смазливой чукчанкой приударить да и раствориться в тундре на неделю, кота этого вместо себя назначив старшим по судну. Так что, старший лейтенант Иванов, присматривайте за этим ненадёжным субъектом, в случае чего — жёстко пресекайте любую самодеятельность! Чукчей моржовым мясом обеспечите — сразу следуйте в конечную точку маршрута!
— Есть пресекать! Есть следовать! — козырнул Ник, незаметно подмигнув Куликову. Капитан шхуны определённо был ему симпатичен.

Утренний туман, ещё со вчерашнего вечера висящий над бухтой, незаметно рассеялся. Анадырь остался далеко позади, за кормой. Совсем нежаркое утреннее солнце лениво, никуда не торопясь, поднималось над линией горизонта.
С наветренной стороны показались первые бело-голубые льдины, нестерпимо сверкающие на солнце.
— Откуда здесь льдины? Лето ведь на дворе! — искренне удивился Ник.
— Лёд из Северного Ледовитого океана через Берингов пролив течениями приносит. Моржи на этих льдинах очень любят загорать. Не стоит на них, на льдины то есть, смотреть без тёмных очков, — посоветовал Куликов. — Ослепнуть можно. Снежная слепота — неприятная штука. Давайте-ка, братцы мои, волки морские, в трюм спустимся, я выдам всем специальные очки. Да и несколько лишних комплектов морской формы у меня имеется в кладовой, в кандейке — по-морскому. Переоденетесь, чтобы выглядеть, как все нормальные люди. Не нравится мне, когда по моему судну береговые мазуты беззаботно прогуливаются, общий вид портят.
Через двадцать минут все в настоящих моряков превратились: тяжёлые ботинки на толстой подошве, широченные брюки клёш, чёрные бушлаты, полосатые тельники, на головах — бескозырки, на длинных ленточках которых гордо красовалось название шхуны — «Кукусь». Опознавательные значки, по указанию Ника, закрепили на тельняшках.
Особенно морская форма шла Айне, которой Ник вручил значок покойного Вырвиглаза, потому как заслужила. Очень симпатичный юнга из чукчанки получился, молоденький и шустрый, только вот многочисленные чёрные косички выбивались из этого образа.
В кают-компании небольшое овальное зеркало висело, так девушка от него минут сорок не отходила, вертелась по-всякому, бескозырку сдвигая то на одну сторону, то на другую.
— Красавица ты у меня, писанная просто, — довольно урчал Сизый, небрежно оглаживая жену чуть пониже поясницы. — Настоящая морячка, голубка морская…
Пожилой повар-китаец принёс на подносе пять крохотных фарфоровых чашечек, наполненных ароматным кофе, беспрестанно улыбаясь, достал из настенного шкафчика жестяную коробку с овсяным печеньем, залопотал вкрадчиво:
— Просю, рус, кусай, пей, всё хоросё, друг, моя Хо Янь зовут, всё хоросё…
Кофе был превосходен.
Капитан Куликов раскурил чёрную трубку, оснащённую элегантной бронзовой крышкой, чуть сладковатый дым с лёгким привкусом ванили тут же смешался с изысканным ароматом кофе.
"Вот так вот они, наверное, и пахнут — дальние страны", — подумал Ник и, прихлёбывая волшебный огненный напиток, поинтересовался:
— Уважаемый капитан, а это ваш кот назван в честь корабля или наоборот, корабль — в честь кота?
— Не корабль, а шхуна, — вежливо поправил Куликов. — А по поводу названия: правильной является последняя версия. Моему коту уже семь лет исполнилось, а шхуна построена только четыре года назад.
— Но почему у кота такое странное имя — Кукусь? — вмешался в разговор Банкин.
Капитан отложил дымящую трубку в сторону, предварительно защёлкнув крышку, вынул из внутреннего кармана бушлата маленькую войлочную мышку с задорным хвостиком из китового уса, бросил её в дальний угол кают-компании.
— Кукусь, мышь! Взять её, фас, фас!
Кот, до этого безмятежно дремавший на краешке стола, рядом с кофейной чашкой капитана, тут же спрыгнул на пол и пополз вперёд, смешно перебирая задними лапами.
— Кусь, кусь, кусь, — громко шепелявил странный кот, огибая массивное кресло-качалку.
Прополз ещё пару метров, упруго прыгнул вперёд, перекувырнулся через голову и, упав на спину, принялся ловко жонглировать всеми четырьмя лапами пойманной мышью.
— Надеюсь, кот ответил на ваш вопрос? — довольно улыбнулся Куликов, заново раскуривая свою трубку.

В четыре часа пополудни «Кукусь» бросила якорь в трехстах метрах от низкого каменистого берега, где расположилось стойбище Наргинауттонгетт: порядка семидесяти чукотских яранг, разбросанных в живописном беспорядке. Над некоторыми ярангами курились ленивые дымки, вдоль кромки пенного прибоя, отчаянно лая и поскуливая, носилось несколько разномастных худющих псов.
Угрюмо чернела крупная галька, и эта черная прибрежная полоса уходила далеко-далеко, на сколько хватало взгляда. Над скучными серыми волнами кружились крикливые чайки, светлыми молниями мелькали морские ласточки.
Вскоре от берега отчалила кожаная байдара, четверо чукчей усердно заработали вёслами. Желтые борта байдары, изготовленные из старой моржовой шкуры, так явственно просвечивали, что становилось непонятным: почему эта лодчонка сразу, как только отошла от берега на десять метров, не утонула?
— На моржей завтра будем охотиться, с самого утра, — меланхолично пояснил Куликов. — А сегодня поторгуем немного с местным населением. Тут так принято, иначе не поймут, будут с подозрением относиться.
Молодые чукотские парни ловко вскарабкались на борт шхуны, за руку поздоровались с капитаном, всех остальных проигнорировали, не удостоив внимания.
Повар-китаец тут же вынес на палубу кипящий самовар, Айна, успешно осваивающаяся с ролью юнги, принесла эмалированные кружки, миску с неровными кусками колотого сахара-рафинада.
Чукчи с наслаждением пили чай, посматривая на Айну с откровенным страхом, о чём-то недоумённо перешептывались между собой.
Наконец Куликов небрежно поинтересовался:
— Много шкурок на берегу? Только песцовые, или что получше имеется?
— Очень много! — заверил один из гостей, самый упитанный и мордастый. — Песцы, чернобурки, горностаи, пыжики, волки, две шкуры белых медведей у шамана есть. Не сумлевайся, начальник. Вези товар!
— Если сегодня сладится торговля, тогда завтра убьёте много моржей, — добавил его товарищ, худой, с измождённым лицом и запавшими голодными глазами.
"Эге, — смекнул Ник. — Да у них, похоже, классовое неравенство широко развито: один от жира пухнет, другого от голода шатает".
Взял у Айны подзорную трубу, навёл на стойбище. Около берега, совершенно не обращая внимания на снующих туда-сюда собак, стояли два чукотских мальчугана, чем-то неуловимо похожих на глупых маленьких медвежат.
Один, очевидно, был родом из богатой семьи и важно облизывал длинный ломтик китового сала, другой — из бедной, сосал собственный указательный палец, с завистью поглядывая на своего увлечённого лакомством приятеля.
Помогли команде шхуны спустить на воду вельбот и загрузить его под завязку самыми разными товарами: кастрюлями — большими и маленькими, сковородками, топорами, лопатами, ящиками с патронами, рулонами брезента, тюками с плиточным табаком, поверх всего уложили несколько копчёных оленьих окороков.
— Ничего не понимаю, — развёл руки в стороны Банкин. — Они же там голодают, могли бы оленины побольше взять, тушёнки, других консервов. И время на моржей тратить не пришлось бы! Разгрузились бы — и сразу же на Холодный почапали!
Куликов, уже сидящий на корме вельбота, отрицательно помотал головой:
— Ничего не выйдет. Не могут береговые чукчи обходиться без моржового мяса и китового жира. Пару месяцев посидят на другой пище, тут же болеть начинают, умирать — один за другим. Извините, но сегодня с собой в стойбище не приглашаю. Тут к торговле с большим уважением принято относиться, поэтому незнакомых людей к этому процессу не привлекают. Не положено. Вот если завтра добудем нескольких моржей, тогда и съездим, уже в качестве почётных гостей…
Нику на берег совсем не хотелось: того и гляди, из пучины появится загадочный «ныряльщик», лучше уж на борту судна находиться, наблюдать за морем неустанно, чтобы в случае чего дать неприятелю достойный отпор.
Так весь вечер, а потом и всю ночь продежурили по очереди, винчестеры держа наготове…

Назавтра утро выдалось тихим: полное безветрие, море как старинное зеркало, местами покрытое благородной древней патиной. Это серо-голубоватые льдины самых невероятных форм и разных размеров неподвижно застыли на безбрежной морской поверхности.
Кроме Ника в вельботе ещё сам капитан Куликов находился и совсем уже древний чукча по имени Ярраг, приплывший с берега на крошечной байдаре уже перед самым рассветом. А на самом носу плавсредства, рядом с механической лебёдкой, сидел кот Кукусь собственной персоной и задумчиво оглядывал таинственные морские дали.
Банкин, повар-китаец и пожилой моторист с «Кукуся» составили экипаж второго вельбота.
Сизый и Айна остались на шхуне — присматривать за судном, морем и берегом.
Старый чукча зорко всматривался вперед, закрываясь от солнца ладонью, от предложенных Куликовым тёмных очков он брезгливо отказался.
— Ярраг очень опытный охотник, не одну сотню моржей в Морскую Долину Теней отправил, — рекомендовал старика Куликов, ловко управляясь с рулём. — С ним мы быстро зверей в этих льдах отыщем.
Вельбот, пройдя узким проходом между двумя большими зеленоватыми льдинами, по указанию Яррага плавно остановился около неровной кромки третьей, нежно-голубой, где старый охотник заметил несколько грязно-бурых пятен.
Ярраг вылез из вельбота на льдину, тщательно оглядел всё вокруг и, запрыгивая обратно, сообщил:
— Здесь перед рассветом лежали моржи. Пять больших моржей. Один самец и четыре самки. Это плохая льдина, очень холодная. Моржи уплыли тёплую льдину искать. Нам надо другой лёд найти, жёлтый.
Через час Куликов высмотрел в бинокль чуть желтоватую некрупную льдину, на которой крепко спал старый клыкастый морж.
Осторожно, на самых малых оборотах двигателя подошли к зверю и заглушили мотор, только когда до моржа оставалось метров пятнадцать.
— Ближе нельзя, опасно, — прошептал капитан шхуны, сжимая в правой руке стальной гарпун весьма устрашающего вида. — Может наброситься, когда мы его раним, перевернёт вельбот, потопит.
Ник, затаив дыхание, во все глаза рассматривал зверя.
Большой, просто огромный, весом под два центнера будет, клыки белоснежные, толстые, с обломанными концами. Морж и не думал просыпаться, храпел себе оглушительно, словно пьяный вдрабадан ямщик.
Куликов уже успел рассказать Нику, что сразу, наповал, моржа нельзя убивать: в предсмертной агонии он может соскользнуть со льдины и тут же камнем пойти на дно.
Поэтому зверя надо сначала серьёзно ранить, потом загарпунить и уже после этого убить — метким выстрелом в сердце или в голову.
— Давай, Никита, на счёт три стреляй моржу в шею, там у него находятся специальные мешки с запасом воздуха. Только смотри, сонную артерию не задень! А потом, когда зверь вынырнет из воды, прямо в голову стреляй! — шёпотом командовал Куликов. — Ну, давай, раз, два, три!
Ник тщательно прицелился и нажал на спусковой курок.
Раздался выстрел, морж вскинул вверх массивную голову, удивлённо затряс своими белоснежными клыками. Тут же над головой Ника просвистел гарпун, брошенный уверенной рукой Куликова. Стальное остриё, пробив толстую шкуру, погрузилось в грудь моржа сантиметров на сорок. Прочный канат, прикрепленный к рукояти гарпуна, зазмеился по воде. Ярраг бросил в море большой воздушный поплавок, сделанный из кожи нерпы. Морж захлопал по желтоватому льду своими гигантскими ластами, завопил истошно:
— Вау! Вау! Вау!
Ловко, быстро-быстро перебирая ластами, зверь подполз к краю льдины, скатился в море и через несколько секунд исчез под водой.
Ожил воздушный поплавок: уверенно отплыл от льдины метров на двадцать, нырнул, через некоторое время снова появился на поверхности.
Следом за поплавком вынырнул и морж, шумно отдуваясь, отплёвываясь во все стороны.
Ник выстрелил несчастному зверю в голову.
— Быстро подплывать надо. А то утонет, долго возиться потом с ним будем, — благодушно, абсолютно спокойно посоветовал Ярраг.
Вельбот тихонько ткнулся носом в тушу животного, Куликов тут же зацепил острым крюком, закреплённым на лебёдочном тросе, моржа за его толстую шкуру, крутанул ручку лебёдки, слегка приподнимая зверя из воды.
Подошли всё к той же льдине, Куликов так ловко повернул руль, что туша моржа, висящая на туго натянутом тросе лебёдки, оказалась на краешке льда.
Старый чукча и капитан «Кукуся» без промедления выбрались на льдину, достали острые ножи и принялись за разделку моржа. Ловко это у них получалось, сноровисто. Кот Кукусь ходил вокруг поверженного моржа кругами, слизывая со льда ещё тёплую кровь.
Неожиданно, откуда ни возьмись, появились наглые жирные чайки. Закружились над головами людей, раскричались на все лады.
Куликов положил окровавленный нож на лёд, достал из своей шикарной кобуры не менее шикарный парабеллум, несколько раз, такое впечатление — совсем не целясь, выстрелил вверх.
Три серо-белых тушки плюхнулись в морскую воду, остальные чайки отлетели метров на пятьдесят в сторону, уселись на льдину, продолжая громко ругаться и причитать на своём птичьем языке.
— Дуры вы набитые! — прокричал чайкам Куликов. — Что, совсем оголодали, пяти минут подождать не можете?
Внутренности и голову моржа оставили на льдине — на утеху чаек, куски мяса и шкуру сложили в большие холщёвые мешки.
Через три часа застрелили и разделали ещё двух упитанных моржих.
— Хватит на сегодня, — подытожил Ярраг. — Надо к стойбищу плыть. Завтра ещё нескольких застрелим.
— А может, киты появятся? — с надеждой спросил Куликов.
— Может — появятся. Может — нет. Хорошо бы кита добыть. Он вкусный очень… — Старый чукча мечтательно сощурил свои и без того узкие глаза.
На обратном пути опять вошли в ледовые поля, пошли вдоль узкой и длинной льдины с зеленоватой кромкой.
— Ещё один морж, большой, гигант просто, красавец! — объявил Куликов, глуша мотор.
Морж действительно выглядел впечатляюще: килограммов триста живого веса, огромные клыки, шкура блестящая, отливающая синевой.
— Не надо останавливаться, домой поехали, — равнодушно порекомендовал Ярраг, мельком взглянув на зверя. — Это неправильный морж. Злой очень. Морж-убийца. К такому нельзя близко подплывать. Сам на нас нападёт, на мелкие куски порвёт и съест…

Вельбот бортом причалил к берегу, печально зашуршала чёрная морская галька.
Метрах в десяти стоял и второй вельбот, из которого Нику радостно улыбался и махал рукой никогда неунывающий Хо Янь.
— Сколько у вас моржей? — поинтересовался подошедший Банкин. — Всего три? Салаги береговые! У нас — целых пять: три клыкача и две моржихи. Учитесь, крысы сухопутные!
На берегу собрались все обитатели стойбища. Молодые мужчины разгружали вельботы, таскали к ярангам мешки с мясом, натягивали на специальные рамки, очевидно для просушки, моржовые шкуры.
Всем процессом руководил шаман, совсем ещё не старый мужчина, упитанный и важный, напоминающий своим телосложением заслуженного борца сумо.
Женщины, дети и старики сиротливо жались в сторонке, выжидательно посматривая на шамана.
Собак нигде не было видно, наверное, всех заранее отогнали подальше и крепко привязали, чтобы не мешались под ногами.
Наконец, видимо, насладившись досыта своей властью над людьми, шаман небрежно махнул рукой, что-то гортанно прокричал в сторону вельботов.
Чукча средних лет, низенький и худой, взвалил себе на плечи большой мешок с мясом, пошёл по направлению к толпе, пожирающей заветный мешок голодными глазами.
Никто из детей и женщин не тронулся с места, все стояли и покорно молчали.
"Да, дисциплина у них — просто железная", — подумал Ник, смывая морской водой капельки засохшей крови с рук.
Чукча, не дойдя до голодной людской толпы несколько шагов, вывалил содержимое мешка прямо на землю и вернулся к вельботу.
Шаман подошёл к кускам мяса, лежащим на прибрежных камнях, и стал по очереди выкрикивать имена своих соплеменников.
Названный подходил к шаману, и тот одаривал счастливца куском моржатины, причём все куски были разных размеров, видимо, у шамана существовала своя система критериев мотивации и поощрений.
Вечером начался праздник. Простые чукчи суетились у своих яранг, над которыми поднимались в небо весёлые дымки, те же, кто относился к местной элите, собрались на берегу, вокруг большого костра.
Весело гудел бубен, звучали длинные горловые песни, несколько молодых чукотских охотников синхронно прыгали около костра, изображая своими телами сцены из прошедшей охоты. Вот морж храпит на льдине, к нему подплывают охотники, стреляют из ружей, между танцующими замелькали две молоденькие чукчанки, суетливо замахали руками, изображая чаек.
Над костром висел огромный чан, в котором варились отборные куски мяса, на двух чугунных сковородках жарилась моржовая печень.
Всё это было достаточно интересно и мило, но Нику нестерпимо хотелось спать — очень уж вымотался за этот длиннющий день.
Без всякого аппетита вяло пожевал слегка недоваренной моржатины, выпил кружку тёплого кипятка, слегка разбавленного спиртом, — это шаман расщедрился в честь удачной охоты, — и завалился спать тут же, возле костра, предварительно постелив на гальку свой флотский бушлат.

Ник проснулся от оживлённых криков: это чукотские дети бегали около тлеющего костра и тыкали своими грязными пальчиками в сторону моря.
Солнце уже взошло, ощутимо тянул холодный ветерок, раздувая сиреневые угли костра.
Ник посмотрел на серое море: совсем недалеко плавно качалась на мелких волнах шхуна «Кукусь», на передней мачте весело развивался длинный зелёный вымпел, которого вчера не наблюдалось.
Появился неожиданно бодрый и возбуждённый Куликов, в неизменных тёмных очках, с котом на плече. Радостно объявил:
— Это боцман мне сигнализирует, что наблюдает кита! Сегодня у нас — китовая охота!

Глава двадцать четвёртая
Особенности охоты — на китов и на людей

В вельботы набилась целая куча народу: молодые чукчи, вооружённые ружьями, взрослые охотники, сжимающие в руках фабричные и самодельные гарпуны, младший сын шамана со своим огромным, совершенно новым бубном, обтянутым шкурой убитого вчера моржа.
— Извини, Никита Андреевич, не смогу в этот раз взять вас с собой. Охота на кита — дело серьёзное. Каждая пара рук на счету, тут нужны люди опытные, понимающие, что к чему. Сейчас к борту пристанем, вы с Банкиным на шхуну поднимитесь, моториста и Хо Яня прихватите с собой. Ничего, «Кукусь» следом за вельботами направится, так что всё сможете рассмотреть, во всех подробностях.
Подошли вплотную к шхуне, Ник, Банкин и повар с мотористом перебрались на борт судна, Куликов боцмана, который одновременно являлся и помощником капитана, подробно расспросил и проинструктировал.
— Нас, как котов задрипанных, зассаных, выбросил из вельботов, а котишку своего любимого — оставил! — недовольно ворчал Банкин, в душе которого неожиданно проснулся азартный охотник.
— Командир, за время твоего отсутствия никаких странностей не обнаружилось! — дисциплинированно отрапортовал Сизый. — Неприятель пошло приписал и на поверхности не показывался!
Загрузили в каждый вельбот по бочке с горючим, чукчи надули около десяти больших воздушных мешков, сделанных из тюленьих и нерпичьих шкур. Всё — можно начинать охоту!
Вельботы отчалили от борта «Кукуся» и пошли в море, не отходя далеко от берега, курсом на северо-восток.
Шхуна через десять минут отправилась следом, держась ближе к берегу, незначительно отставая от вельботов.
Неожиданно над поверхностью моря вверх ударила мощная струя воды.
— Кит, смотрите, кит! — восторженно завопил Банкин, подбрасывая высоко вверх бескозырку.
Действительно, впереди, метрах в двухстах от вельботов, спокойно, никуда не спеша, плыл большущий кит.
Вот он набрал в лёгкие воздуха и головой вперёд ушёл под воду, продемонстрировав окружающим свою чёрную гладкую спину, блестевшую на солнце, словно тщательно отполированная плита базальта. Гигантский хвост на прощание хлопнул по воде, оставив за собой радужную пелену брызг, и скрылся в морских глубинах.
Через двадцать секунд мощная голова животного снова появилась на поверхности, но уже совсем в другом месте, в воздух снова взметнулся мощный фонтан…
Несмотря на то, что моторы вельботов тарахтели уже на максимальных оборотах, приблизиться к киту так и не удавалось, морской гигант словно забавлялся, оставляя расстояние между собой и лодками неизменным.
Прошёл час, второй, третий, пятый…
— Чёрт нас дёрнул связаться с этим китом, — разочарованно пыхтел Банкин. — Давно бы уже моржей набили. Предупреждал же Курчавый, чтобы особенно этому Сергею Анатольевичу не доверяли, чтобы пресекали, ежели что. Что же ты, Никитон?
Ник только плечами неопределённо пожал. Его сейчас больше «ныряльщик» обещанный интересовал. Где он, почему не объявился до сих пор?
По истечению седьмого часа этой гонки преследуемый кит неожиданно изменил направление своего движения, стал резко забирать к берегу, пошёл неровными зигзагами.
— Своих ищет, — уверенно заявил боцман, мужчина кряжистый и обстоятельный, поворачивая штурвал.
И точно, вскоре прямо по курсу взметнулись вверх ещё несколько фонтанов, в волнах замелькали чёрные спины — как минимум четыре кита плыли навстречу первому.
Незапланированная встреча прошла, что называется, в тёплой и дружественной обстановке. Киты тут же устроили настоящую карусель: плавали друг за другом по кругу, выпрыгивали из воды, неожиданно меняя курс, непрерывно запускали вверх высокие приветственные фонтанчики.
— Радуются, олухи царя небесного, — невесело усмехнулся боцман. — Не замечают опасности. Сейчас оно и начнётся, светопреставление!
Вельботы разошлись в стороны, огибая "китовую карусель", резко развернулись и пошли навстречу друг другу, так, чтобы проплыть мимо ближайшего кита с разных сторон.
Приблизившись к животному почти вплотную, охотники синхронно метнули свои гарпуны. С вельбота, где находился Куликов, в воздух взметнулись и успешно вонзились в тело кита четыре гарпуна, из второго — три, через двадцать секунд рядом с телом кита плавали семь воздушных пузырей.
Последовал сильный удар хвостом по воде, вельботы, сильно накренившись на поднятой этим ударом волне, испуганно бросились в разные стороны.
Кит нырнул, воздушные пузыри также скрылись под водой.
Остальные киты испуганным косяком дружно рванули на юг, трусливо бросив своего соплеменника в беде.
Минут через пять пузыри, один за другим, всплыли на поверхность, между ними показалась голова кита, дружно загремели выстрелы, окровавленный кит опять нырнул в пучину.
— Стоп машина, отдать якорь! — скомандовал боцман.
Двигатель умолк, повар Хо Янь поспешил на нос шхуны, откуда вскоре раздался грохот разматывающейся в клюзе ржавой цепи.
— Кит сейчас кругами будет ходить, а вельботы — гоняться за ним, — объяснил своё решение боцман. — Это надолго может затянуться, дай бог — к ночи управиться! Да и туман начинается, лучше уж на одном месте стоять, чтобы случайно на мель не сесть, берег-то — рядом совсем, рукой подать.
До берега, действительно, было совсем недалеко — метров двести пятьдесят, и именно оттуда, с низеньких прибрежных сопок, на море опускались рваные клочья бело-серого тумана…

Айна тронула Ника за плечо:
— Командир, посмотри. Там из моря глаз на палочке торчит!
Ник обернулся: мористее, метров в ста двадцати от шхуны, из воды выглядывал перископ подводной лодки.
"Вот и долгожданный «ныряльщик» объявился, — понял Ник. — Сейчас тоже начнёт охотиться, только совсем не на китов, а на нас, бедолаг".
— Всем отойти к противоположному борту! — скомандовал Ник. — Снять ботинки и бушлаты! Прыгать в воду и плыть к берегу! Не рассуждать! Выполнять приказ!
Первым, подавая всем пример, подбежал к борту, на ходу снял и отбросил в сторону бушлат, нагнулся, развязал шнурки, сдёрнул с ног ботинки, перевалился через борт и неуклюже плюхнулся в воду. Рядом плеснуло ещё несколько раз, это дисциплинированные подчинённые выполняли приказ своего командира.
Ник отплыл в сторону, оглянулся назад. Совсем рядом виднелась растрёпанная голова Банкина, а Лёха чуть отставал: одной рукой поддерживал на поверхности голову не умеющей плавать Айны, другой — совершал сильные гребки.
Других же лиц в воде не наблюдалось. Экипаж «Кукуся» выполнять такую неожиданную команду, причём последовавшую от чужого начальства, не торопился: боцман недоуменно вертел у виска пальцем, повар Хо Янь испуганной чайкой носился вдоль борта, причитая и размахивая руками.
— Рус, что делай? Зачема? Совсем дурной! Совсем плохой!
Ник дождался, когда Сизый его догонит, с другой стороны подхватил Айну рукой под плечо и стал грести другой рукой, стараясь попадать в темп гребков друга.
Когда проплыли половину расстояния, отделяющего их от берега, сзади раздался сильный взрыв.
Ник даже оглядываться не стал. Зачем? Всё равно уже ничего не изменить.
Только когда выбрались на берег, посмотрел в ту сторону, где находилась шхуна: сплошные волны, серые клочья тумана, сквозь которые пробивались тоненькие солнечные лучи, на воде — огромное масляное пятно, несколько досок и одинокий самовар, запускающий во все стороны весёлые солнечные зайчики.
Через несколько минут из тумана послышались выстрелы: одна пулемётная очередь, за ней вторая, редкие одиночные хлопки.
— Это подводная лодка всплыла на поверхность, из пулемёта лупит по вельботам, а те отстреливаются, — объяснил своим товарищам Ник.
Банкин, нервно обкусывая ногти на пальцах правой руки, неуверенно предположил:
— Может, ещё обойдётся, затеряются в тумане…
Туман сгущался, но Ник решил отойти от берега подальше в тундру, бережёного бог бережёт. Ещё заметят с подлодки в бинокль людские фигурки, палить примутся, у них, наверняка, и пушка небольшая имеется.
Вдоль впадающего в море ручья, неловко ступая босыми ногами по острым камням, прошли километра четыре, встали временным лагерем, подвели некоторые итоги.
Первым Банкин высказался:
— Плохи наши дела: продовольствия нет, спичек нет, обуви нет, а до этого стойбища Наргинауттонгетт — километров восемьдесят будет. Далековато, да и ноги после этого холодного купанья немеют и отказываются идти.
— Это да, и у меня ноги ватные какие-то, словно косяк гашиша зашабил, — согласился с ним Сизый. — Но идти к стойбищу надо. Другие все варианты — туфта гнилая, голимая.
Все вывернули карманы — на предмет ревизии имеющегося в наличии полезного имущества.
У Ника обнаружился перочинный нож и большой моток тонкой бечёвки, у Гешки — размокшая пачка Беломорканала и грязный носовой платок, карманы Сизого были девственно пусты.
А вот Айна настоящей богачкой оказалась: браунинг, из ствола которого, правда, тоненькой струйкой вытекала вода, и верная подзорная труба.
Неожиданно из-за туч выглянуло вечернее, но ещё яркое солнце.
— Тогда-то что, прорвёмся! — оживился Ник.
Наломал в куруманнике сухих веточек, вдоль берега ручья набрал подходящего плавняка, сложил всё в кучку, сбоку подложил кусок сухого ягеля. Взял у Айны подзорную трубу, развинтил, вынул из оправы самую мощную линзу, к ягелю поднёс, поймал солнечный лучик.
Через пару минут ягель задымился, ещё через полминуты появился первый язычок пламени.
— Ты, командир, настоящий белый шаман! — без устали восторгалась Айна, подкладывая в костёр сухие сучья и ветки.
Костёр разошёлся вовсю, весело гудел, время от времени постреливая шипящими угольками. Мужчины разделись до трусов, развесили сушиться на воткнутых в землю ветках свои тельняшки и бушлаты, Банкин и свою бескозырку, каким-то чудом не слетевшую с головы во время этого заплыва, пристроил на близлежащем камушке.
Айна раздеваться не стала, просто стояла рядом с костром, поворачиваясь к нему то одним боком, то другим.
— Да ладно тебе, голубка морская, графиню из себя строить, — уговаривал её Сизый. — Давай раздевайся! Командир с Гешкой глаза прикроют и не увидят ничего. Они пацаны честные, не обманут! Верно я говорю?
Ник с Банкиным, глупо улыбаясь, согласно покивали головами, подтверждая свою неподкупную честность и безусловную целомудренность.
Но девушка была непреклонна:
— Айне нельзя перед чужими мужчинами раздеваться. Она теперь — жена белого человека. Сама — белая женщина!
Ночь прошла спокойно. По очереди дежурили, поддерживая костёр. Ник за время своей вахты разобрал браунинг, протёр все детали Гешкиным носовым платком, выщелкал из обоймы патроны, разложил для лёгкой просушки на плоском камне — в некотором отдалении от костра. Сизый, в свою очередь, и папиросы успешно высушил.
Так что жизнь постепенно налаживалась, и будущее уже не представлялось таким мрачным и унылым. Хотя пройти по тундре восемьдесят километров — босиком и без крошки съестного — совсем даже не увеселительная прогулка.
Утром, перед тем, как выйти на маршрут, Айна всем на подошвы кусками бечёвки прикрепила по большому пуку зелёного мха.
— Настоящие лапти получились, — жизнерадостно веселился Банкин, поочерёдно переступая ногами по каменистой поверхности тундры.
Выступили цепочкой, держа направление на юго-запад. Здорово донимал гнус, ноги по-прежнему были ватными и отказывались сгибаться, в пустых желудках тоненько попискивало.
День выдался на удивление погожим. Над тундрой стояла абсолютная тишина, нарушаемая только противным жужжанием мошкары. Прохладный воздух по узким ущельям стекал с вершин покатых сопок.
В неглубоких ложбинах зеленела трава, покрытая яркими цветами: красными, желтыми, фиолетовыми, ультрамариновыми.
За шесть часов, сделав три короткие остановки, прошли всего километров пятнадцать. Устали, от голода у Ника начала кружиться голова, перед глазами мелькали цветные искорки, медленно проплывали полупрозрачные червячки. Банкин вообще еле передвигал ноги, часто нагибался, растирая ладонями немеющую поясницу.
— Стойте! — махнула рукой Айна, идущая первой в цепочке. — Здесь следы, не затопчите!
Девушка принялась внимательно изучать неведомые следы, остальные обессиленно повалились на землю.
Ник лежал на влажной земле, закрыв глаза и прислушиваясь к ударам своего сердца, бешено колотившегося в груди. Нестерпимо хотелось пить, но с самого утра они так и не встретили на своём пути ни одного ручья, только изредка попадались лужицы, наполненные жёлтой, дурно пахнущей глинистой водой.
Подошла Айна, присела рядом.
— Три дня назад здесь были чукчи. На двух упряжках. Уехали на юг. Угли от костра остались, следы от летних нарт.
Мимо них, встав на четвереньки, прополз Банкин, нагнулся над желтоватой лужей, начал жадно глотать тухлую воду.
— Надо к морю идти. Там около берега можно найти белый лёд. Совсем не солёный, пресный.

Ник устало брёл вдоль берега моря, зажав в правой руке мятую консервную банку, найденную на длинной косе. Ноги по щиколотки утопали в чёрной прибрежной гальке, пришлось закатать флотские брюки до колен. Остальные члены отряда тащились следом, отстав метров на сто. Вечернее солнце клонилось к горизонту.
Неожиданно он заметил впереди, среди голубых осколков льдин, выброшенных на берег, большую, совершенно белую ледяную глыбу.
— Ура! — хотел громко прокричать Ник, но вместо крика из горла удалось выдавить только хриплый шёпот.
Подбежал к глыбе, ещё на бегу раскрыв перочинный нож, стал откалывать большие куски белого льда и жадно запихивать их в рот.
Сзади послышались хриплые вдохи-выдохи, это прибыли отставшие товарищи.
Айна била по кромкам ледяной глыбы рукояткой браунинга, предварительно щёлкнув предохранителем, Сизый и Банкин вгрызались в лёд зубами, не обращая внимания на кровь, обильно сочившуюся из оцарапанных губ.
Только через пятнадцать минут все успокоились и распластались на прибрежной гальке, отдуваясь и чуть смущённо посматривая друг на друга.
В небе послышался негромкий клёкот, эта стайка молодых уток, только что вставших на крыло, пронеслась над их головами. Айна успела снять пистолет с предохранителя и нажать на спусковой курок. Звук выстрела прозвучал совсем негромко, небольшая молоденькая утка упала в воду в нескольких метрах от берега.
— Мы ещё потанцуем на балу, который какой-нибудь король закатит в нашу честь! — пообещал Банкин, вошёл по колено в море и выловил подстреленную добычу.
Плавняка на берегу в этот раз не нашлось, поэтому костёр пришлось разжигать из сухого ягеля и тонких веток куруманника.
Крохотный совсем костерок получился, с трудом в пустой консервной банке удалось льда натопить да ощипанную утиную тушку опалить немного.
Но и полусырая утятина прошла "на ура", через пятнадцать минут от птички только мелкие косточки остались.
— Ничего, прорвемся! — пообещал перед сном Ник, укладываясь на слой ягеля, уложенного поверх гальки, и с головой укрываясь бушлатом.

С утра начал накрапывать мелкий дождик, на море поднялось волнение.
Прибой набросал на берег пучки зелёных водорослей, россыпи мелких рачков, множество студнеобразных медуз и целую гору досок и разнообразных щепок — возможно, останков славной шхуны «Кукусь» или же какого-то другого корабля-неудачника.
Развели полноценный и жаркий костёр, в банке вскипятили воды, напились горячего кипятка.
Айна прошлась вдоль кромки воды и вскоре вернулась к костерку, держа на вытянутых руках найденный на берегу фанерный лист, на котором были разложены всякие разности, съедобные — по её мнению.
Ник и Гешка отнеслись к этим деликатесам настороженно: отварили себе, всё в той же банке, несколько мидий, десяток мелких рачков, съели по короткой нитке бурых, мохнатых и совершенно безвкусных водорослей.
Молодожёны, наоборот, продемонстрировали прекрасный аппетит: слопали по десятку сырых мидий, заворачивая мясо моллюсков в зелёные листья непонятного морского растения, запросто разобрались с сотней-другой мелких рачков и прочих каракатиц, напоследок съели на двоих чуть розоватую медузу весьма приличных размеров.
Когда уже закончили трапезу и попивали горячий кипяток, передавая консервную банку по кругу, Айна внезапно насторожилась, вскочила на ноги и стала напряжённо вслушиваться, подставляя под дувший с севера ветерок то одно, то другое ухо.
— Мотор тарахтит, — сообщила уверенно. — Вельбот вдоль берега идёт, в нашу сторону. Скоро здесь будет.
Ник взобрался на высокий валун, лежащий на самой границе между прибрежной галькой и ягелем тундры, навёл подзорную трубу в направлении предполагаемого появления вельбота.
Чёрная точка постепенно приближалась, превращаясь в потрепанный вельбот с тёмными бортами, украшенными многочисленными отверстиями, расположенными чуть выше ватерлинии. На корме обнаружился Сергей Анатольевич Куликов, бывший капитан незабвенной шхуны «Кукусь», подло потопленной американской подлодкой.
Голова Куликова была небрежно обмотана витками бинтов в таком количестве, что создавалось впечатление, будто в лодке сидит арабский шейх, надевший по случаю важного религиозного праздника белоснежную чалму.
Чалма, впрочем, была лихо сдвинута набок и местами испачкана многочисленными буро-красными пятнами.
Ник перевёл подзорную трубу немного в сторону: на носу вельбота гордо восседал сиамский кот Кукусь, неотрывно вглядываясь вперёд. Вот кот повернул свою голову в сторону хозяина, замяукал. Куликов понимающе кивнул, поднёс к глазам, спрятанным за тёмными очками, бинокль, посмотрел в сторону Ника, через десять секунд приветливо помахал рукой. Ник радостно помахал ему в ответ.
Через полчаса вельбот ткнулся в береговую гальку. Гешка и Сизый, уцепившись за борта вельбота, вытащили его носовую часть на берег.
— Мяу! — приветствовал всех кот.
— Живы, мазуты береговые? — меланхолично поинтересовался Куликов. — Оно и хорошо. Помогите только мне выбраться на сушу, а то ослаб совсем, крови до беса потерял.
Осторожно выгрузили раненого капитана на берег, а кот Кукусь сам спрыгнул, принялся окрестности изучать, даже белоснежную глыбу льда своим длинным розовым языком полизал с видимым удовольствием.
Вельбот был наполовину заполнен морской, но слегка розоватой водой, в которой лицом вверх плавал труп шаманского сынка, к серединной скамье было наспех привязано три охотничьих ружья, явно побывавших в воде.
Айна осторожно размотала «чалму» на голове Куликова, тщательно промыла холодным кипятком рану, образовавшуюся на месте правого уха, забинтовала снова, ловко и аккуратно.
— Ты, Сергей Анатольевич, есть хочешь, наверное? — заботливо поинтересовался Ник. — Извини, но разносолов не имеем, можем мидий предложить, водорослей в ассортименте, медузка одна неплохая имеется.
— Вот что значит — черви сухопутные! — бодро откликнулся Куликов. — Никакого от вас толку, да и проку — мало совсем! Мы-то, волки морские, просоленные, — ребята запасливые. В вельботе, на корме — рядом с мотором — рундук лежит. Тащите его сюда, открывайте. Там шоколад имеется, галеты, сахар, даже чайная заварка. Давайте-ка чайку организуем, перекусим да к стойбищу тронемся. Только всю воду надо отчерпать предварительно, кастрюлька из нержавейки где-то там плавает.
В этой кастрюльке чай и заварили, предварительно её кипятком ошпарив — плавала-то она рядом с трупом.
Прихлёбывая из консервной банки крепкий сладкий чай и нежно поглаживая кота, клубком свернувшегося у него на коленях, Куликов рассказывал:
— Прогремел взрыв. Смотрю, шхуна-то моя набок заваливается, рядом подводная лодка всплывает, разворачивается в нашу сторону. Сразу мотор на полную мощность перевёл, положил руль под ветер, чтобы скрыться в тумане. Не успел, конечно, начали поливать из пулемёта. Ребята во втором вельботе вообще обалдели, как же иначе: железный кит из глубин моря вынырнул, сначала даже за гарпуны похватались. С места не успели тронуться, в минуту их всех положили, потом и на нас перенесли огонь. Я-то сразу пригнулся, а мои чукчи не сообразили: кто-то за борт сиганул, кто-то отстреливаться начал. И меня вот зацепило, но успели в туман заскочить. Потом, наверное, от потери крови сознание потерял, ничего не помню. Только в последний момент, слава богу, успел мотор заглушить, иначе бы уплыли чёрт знает куда. Очнулся оттого, что Кукусь мне рану вылизывал. Видимо, он меня и спас, потому что кровь из раны уже чуть-чуть сочилась. Судя по тому, что утро было, часов десять я провалялся без сознания. Воды в вельбот через пулевые отверстия много набралось, ещё час-другой, и пошли бы мы с Кукусем на дно — рыб кормить. Кастрюлькой воду отчерпал, мотор завёл, пристал к берегу. Там первым делом из рундука аптечку достал, обработал рану перекисью водорода, весь бинт, что был, намотал на голову. Потом вычерпал всю воду из вельбота, самые близкие к ватерлинии дырки от пуль щепками и камушками заделал, как смог. Устал очень, сам немного перекусил, кота хотел накормить, да он в помощи не нуждался: сам из тундры лемминга принёс, мол, угощайся, хозяин. Уснул после всего этого мёртвым сном, проснулся уже перед самым рассветом, вельбот в море столкнул, мотор завёл, пошёл вдоль берега к стойбищу. Тут и вас встретил. Знать, судьба!

Вельбот, зарываясь носом в мелкие волны, неторопливо следовал вдоль берега по направлению к стойбищу Наргинауттонгетт. Сизый и Банкин безостановочно вычёрпывали кастрюлькой и консервной банкой постоянно прибывающую воду, Айна в подзорную трубу наблюдала за берегом.
— А где остальные тела? — косясь на труп шаманского сына, спросил Ник.
— Пришлось на берегу оставить, — невозмутимо сообщил Куликов. — Лишний балласт, и так у вельбота низкая посадка. Вот сын шамана, это совсем другое дело, тут уже политика начинается. Горючего у нас очень мало осталось, только и хватит — до стойбища доплыть. А у шамана бочка с бензином есть, охотники выловили в море, пару лет назад. Его ещё уговаривать придётся, чтобы он отдал нам эту бочку.
Все обитатели стойбища вывалили на косу. Молча стояли, предчувствуя дурные вести, даже собаки, в иное время давно бы уже зашедшиеся в неистовом лае, сейчас только негромко повизгивали и сиротливо жались к хозяйским ногам.
К причалившему вельботу первым подошёл шаман, неприязненно глядя Куликову в глаза, спросил негромко:
— Где твоя шхуна? Где добытый кит? Где мой сын? Где все мои люди и их ружья, гарпуны?
Куликов под шаманским взглядом глаз не отвёл и ответил так же негромко и абсолютно спокойно:
— Американы потопили шхуну. Потом застрелили всех охотников. Кит вместе с гарпунами в море уплыл. Тело твоего сына я с собой привёз. Три ружья тоже здесь, — указал рукой на вельбот.
Шаман подошёл ещё ближе, мельком взглянул на тело своего сына, ощупал ладонями спусковые механизмы ружей, покачал головой, резко развернулся и, больше не проронив ни слова, медленно побрёл к своей яранге.
Позади них, на берегу, нескончаемо причитали и рыдали женщины, тоненько плакали дети, тоскливо выли собаки. Стойбище оплакивало смерть кормильцев и вместе с ними свою, отныне жалкую участь. Погибли почти все молодые и здоровые охотники, предстоящая зима обещала стать последней и для всех остальных обитателей Наргинауттонгетта.
Первым в шаманскую ярангу вошёл Куликов, за ним Ник, Сизый, Айна. Банкин, вооружённый парабеллумом Куликова, остался охранять вельбот от возможных посягательств.
— Что вам надо, белые? — спросил шаман, не отрывая глаз от пламени горящего в очаге костра. Рядом стояли два его старших толстощёких сына, недвусмысленно сжимая в руках ружья.
— Отдай нам бочку с бензином, без него нам не доплыть до Анадыря, — попросил Куликов.
Помолчав минут пять, шаман оторвался от созерцания огня, посмотрел на вошедших. Его глаза, горящие ярче, чем угли в костре, были безумны.
— Вы обещали много китового мяса. Где оно? — голос шамана был полон угрозы. — С вами ушли мои лучшие охотники. Где они? С ними были все наши ружья и гарпуны. Те три ружья, что вы привезли с собой, долго ещё не смогут стрелять. Те два, что держат в руках мои сыновья, последние, что остались в стойбище. Что нам делать? Как пережить зиму? Я не дам вам бензина, уходите пешком!
— Пойми, шаман, — Ник старался говорить убедительно и спокойно. — Мы не уйдём от тебя без горючего. Отдай, а тебе вскоре из Анадыря много разных товаров пришлют. Я распоряжусь, в Наргинауттонгетт доставят новый вельбот, даже два вельбота. Привезут новые ружья, самые лучшие…
Договорить он не успел, шаман махнул рукой, его сыновья прицелились Нику прямо в грудь, сухо щёлкнули взводимые курки…

Глава двадцать пятая
Снова в поход

Негромко, один за другим, с интервалом в полсекунды, прозвучали два выстрела.
Упитанные чукотские парнишки громко вскрикнули и одновременно, словно подражая друг другу, присели на корточки.
Два отстреленных указательных пальца так же синхронно упали на оленьи шкуры, застилающие пол яранги, орошая всё вокруг алой кровью.
Сизый молнией метнулся вперёд, мгновенно вышиб из рук сыновей шамана ружья.
Сам шаман, испустив душераздирающий вопль, выхватил из ножен остро отточенный охотничий нож и метнулся к Айне, держащей в вытянутой руке верный браунинг, над стволом которого поднимался тоненький дымок.
Ник перехватил его за пояс уже в прыжке, автоматически взял руку на излом, раздался противный хруст…
"Вот так всегда и получается: думаешь по-хорошему договориться, без крови все вопросы решить, а получается всё — через задницу, насилие сплошное", — грустно рассуждал Ник, катя тяжёлую бочку с бензином по чёрной прибрежной гальке.
Банкин, толкавший бочку рядом с ним, попытался утешить:
— Не печалься, командир! С философской точки зрения — каждый то получает, что поведением своим на протяжении всей жизни заслуживает. Шаман, он долгие годы злым был, жадным, скупым, жестоким, хитрым. Все лучшие куски у других отбирал, только о себе любимом заботился да о детках своих, вот и допрыгался. Ничего, приедем в Анадырь, найдём, кого сюда послать. Комсомольский призыв объявим, в конце концов…

Уже поздней ночью пришвартовались у самого дальнего пирса. Гешка благородно взялся помочь Куликову добраться до медпункта, верный Кукусь забрался капитану за пазуху. Остальные отправились на базу, к местам последнего расквартирования. Заспанный часовой их сразу узнал, несмотря на отсутствие формы, откозырял, пропустил без вопросов.
В окне знакомого домика теплилась одинокая свеча.
— Смотри-ка, ждёт! — умилился Сизый, доставая из-под приметного булыжника ключ от своих апартаментов. — Вот оно как бывает! Иди, командир, торопись!
Ник тихонько постучался в филёнку двери.
Босые ноги легко пробежали по деревянному полу, звенящий голос уверенно произнёс:
— Никит, это же ты, я знаю!
Дверь широко распахнулась, и Зина, тёплая и растрёпанная, в короткой ночнушке, бросилась ему на шею, покрывая губы и лицо короткими нежными поцелуями…
Только через час, после того, как схлынуло наваждение, Зина, нежно водя тоненьким пальчиком по его груди, вдруг встрепенулась, вспомнив важную новость:
— Никит, я у тебя глупая совсем, всё забыла! У нас же Пётр Петрович пропал! Вас тогда в порту проводил, и всё, больше его никто не видел. Москва по нескольку раз в сутки на связь выходит, ругается…
И десяти минут не прошло, как Ник уже стучал кулаком в дверь коменданта, Лёха стоял рядом.
— Кто там? — щёлкнув пистолетным предохранителем, хрипло спросил комендант.
— Старший лейтенант Иванов, группа «Азимут»! Открывайте немедленно!
Комендант тут же повернул ключ в замке, широко распахнул дверь, залопотал плачущим голосом, тщетно пытаясь изобразить на лице некое подобие улыбки:
— Ой, Никита Андреевич! Вы уже вернулись? Как же я рад вас видеть! А у нас горе, капитан Курчавый пропал бесследно, четверо суток уже ищем, всё уже обыскали, даже водолазы в порту по дну ползали. Говорят, что видали около порта двоих неизвестных в пятнистых куртках…
— Отставить! — невежливо прервал его Ник. — Отвечать кратко и внятно, сугубо по делу! Старшина Никоненко с вверенным ему подразделением где сейчас находится?
— Прибыли позавчера на лодках, как вы и велели, размещены в общежитии!
— Тогда так. Объявляется тревога по форме 01! Через пятнадцать минут все офицеры и старшины НКВД должны быть собраны в кабинете Петра Петровича! Выполнять немедленно!
"Значит, предатель — вовсе и не Курчавый, — рассуждал Ник. — Ну зачем ему самостоятельно исчезать? Мы вместе со шхуной должны были утонуть, чего опасаться-то?"
Прошло полтора часа, прежде чем все затребованные лица прибыли к месту сбора.
Что поделаешь, пропал начальник, вот подчинённые сразу и разбаловались: меньшая часть списочного состава решила свободное время картам и пьянке посвятить, большая — по местным вдовушкам разбрелась.
Обычное дело: кот на крышу — мыши в пляс.
— Даю вводную, — начал Ник, оглядывая злые помятые лица — один Никоненко, несмотря на свежий засос на шее, смотрелся бодрячком. — Капитан Курчавый пропал, возможно, похищен вражескими агентами. Как старший по званию, принимаю командование частями НКВД, расквартированными в городе Анадыре и его окрестностях, на себя! В соответствии с возложенными на меня задачами и имеющимися полномочиями, — ткнул указательным пальцем в значок с профилем Иосифа Виссарионыча, — объявляю в районе военное положение! План действий следующий…

Утром в городке Анадыре и прилегающих к нему окрестностях началась новая жизнь.
Вернее, состоялся классический военный переворот: были взяты под контроль почта, телеграф, радиоточка, порт, сберкасса, склады с продовольствием и промтоварами, все сотрудники милиции были разоружены и отправлены по домам, на всех значимых перекрёстках стояли энкавэдешные патрули.
Военные, в лице двух взводов морской пехоты, в происходящее благоразумно не вмешивались, соблюдая нейтралитет.
Главное — реквизировали все полуторки, имеющиеся в наличии, общим количеством пять единиц.
Если честно, и трёх автомобилей хватило бы, но Ник решил перестраховаться: если одна из машин сломается в дороге, то весь скарб и личный состав тут же перегружается в запасную машину, то есть скорость движения отряда по маршруту не уменьшается.
Банкин в местном краеведческом музее под шумок разжился старенькими, но ещё действующими буссолью и астролябией.
— Теперь, когда золотую жилу найдём, то в Москву точные координаты сообщим: долготу и широту с точностью до минуты! Высший шик! — заявил с апломбом.
Ник чувствовал, что неотступно приближалась развязка всей этой истории, поэтому теперь был важен каждый день, каждый час. Короткая осень приходит в эти края уже в середине августа: начинаются затяжные дожди, за ними выпадает снег, непрерывно зверствуют метели и вьюги. А, как учат учебники истории, важные военные кампании лучше до наступления холодов заканчивать, иначе всяческие коллизии возможны, и примеров тому — не сосчитать…
В разговоре с Москвой Ник был краток: доложил, что операция входит в завершающую фазу, попросил предоставить новую, абсолютно секретную волну для сообщения в скором времени точных координат золотоносного месторождения.
После некоторых раздумий Москва новую волну и секретный код предоставила, не задавая лишних вопросов.
В дверь негромко постучали, в кабинет бочком просочился старшина Никоненко.
— Товарищ командир! Так к вам на приём начальник местной милиции просится, майор Ермаков Никанор Савельевич.
— Ну, и зачем он мне нужен? — спросил Ник, не отрываясь от изучения географической карты.
— Примите, он мужик уважаемый в наших краях, основательный. Раз просится, значит, дело важное у него. По пустякам он бы не беспокоил.
— Тогда зови, раз основательный. — Ник встал со стула и отдернул свой офицерский китель, предоставленный неожиданно подобревшим комендантом.
Майор Ермаков действительно с первого взгляда производил благоприятное впечатление: немного за пятьдесят, низенький, но плотный, лицо открытое, широкое, короткая неброская причёска, голубые хитрые глаза. В нём сразу угадывался "справный хозяин", бережливый и дотошный, способный и на нестандартные решения — для пользы порученного ему дела.
Ник шагнул майору навстречу, крепко пожал его руку, пододвинул массивный стул.
— Проходи, Никанор Савельевич, присаживайся! — сам обошёл вокруг письменного стола, уселся на место Курчавого.
— Так что у тебя, Савельич, излагай. Только короче, со временем у меня нынче туго.
— Оно и понятно. — Майор покосился на расстеленную на столе карту. — На участок Холодный караваном собрались. Да не смотри ты так на меня, Никита Андреевич, не смотри, не шпион я какой. Это и не тайна совсем — для думающего человека. Иначе для чего ещё тебе полуторки понадобились? Вот то-то же. А как ты до этого участка добираться собираешься? По карте, что ли?
— По карте, — честно признался Ник. О наличие иных вариантов он и не думал.
Никанор Савельевич прищурился лукаво:
— А ведь мы с тобой, старший лейтенант, почти родственники. Зинаида-то мне — племяшка, дочь моего покойного брата Ивана. Не знал? Теперь вот знай, не забудь потом на свадьбу пригласить. Но это к делу не относится. По карте тебе к Холодному не дойти: дорог там нет, по ручьям надо передвигаться, а для этого ту местность надо досконально знать. Проводник тебе нужен. У меня такой имеется, могу предоставить, — подмигнул заговорщицки.
— А с меня что попросишь, дядя Никанор? — в свою очередь улыбнулся Ник.
— Совсем немного. Я тебе — проводника, который неоднократно в тех местах бывал, ты мне — полуторку вернёшь, которую твои орлы у меня же и конфисковали. Тебе и остальных четырёх для дела хватит.
— Конечно, хватит, — тут же согласился Ник. — А что это за проводник? Кто он? Где его искать?
— Искать его не надо, он у меня в камере предварительного заключения сидит. За бытовое хулиганство, по мелочам, но года на четыре тянет. Зовут его Леонид Григорьевич Большаков, кличка — Лёнька-Обезьян. Он ещё месяцев десять назад, пока в запой не ударился, при вашем ведомстве ошивался, шоферил, с караванами два раза на Холодный ручей ходил. Так что дорогу хорошо знает. И уговаривать его не придётся. Пообещаешь ему по окончанию маршрута дело закрыть, — майор бросил поверх геологической карты потрёпанную картонную папку, — он с тобой к чёрту на рога с радостью согласится проехаться…

Выезжали ранним утром. Караван был укомплектован на совесть: на четырёх полуторках были смонтированы брезентовые тенты от дождя, в их кузова загрузили необходимые продовольственные припасы, рацию, бочки с бензином, разнообразное оружие, включая гранаты, два станковых пулемёта и несколько ящиков с патронами, палатки, спальные мешки, прочие бытовые мелочи, необходимые в серьёзном походе.
Ник прошёлся перед строем. Всего, не считая его самого и проводника, скромно стоящего в сторонке, в наличие было двадцать два бойца. Лейтенанты — Алексей Сизых и Геннадий Банкин, старшины — Антип Никоненко, Анна Сизых и Зинаида Ермакова, плюсом к ним — семнадцать красноармейцев.
Нику совсем не хотелось брать Зину в этот опасный поход, но квалифицированный радист, которому можно было безбоязненно доверить настройку на абсолютно секретную волну, был просто необходим.
— Даю вводную, — Ник жестом подозвал к себе проводника. — Выступаем на маршрут. Представляю вам проводника нашего отряда, зовут его Леонид Григорьевич, неоднократно бывал в тех местах, «старожил», так сказать, прямо по Джеку Лондону. Ну а вы, соответственно, «чечако», новички то бишь. На маршруте он для всех нас, меня включая, царь и бог. Прошу Леонида Григорьевича до прибытия на ручей Холодный слушаться неукоснительно. Во-первых, он человек опытный, ничего глупого не прикажет. А во-вторых, горяч он немного: если что — и по лицу может настучать. Так что учтите. Прошу вас, Леонид Григорьевич, скажите несколько приветственных слов в адрес коллектива!
Проводник, широкоплечий мужик в засаленном ватнике, длиннорукий, лицом и всеми движениями весьма похожий на матёрого орангутанга, шагнул навстречу строю и обвёл всех таким зверским взглядом, что у многих бойцов по спинам побежали мурашки
Леонид Григорьевич хрипло сообщил, демонстрируя свой огромный волосатый кулак:
— Вообще-то, Леонид Григорьевич — это я для начальства только. А в быту меня кличут — Лёнька-Обезьян. Можно просто — Обезьян. Я не обижусь. Но ежели что не так, ежели кто слово поперёк вякнет, удавлю как кутёнка задрипанного! Всем всё ясно? Вот и славно! Люблю понятливых! По машинам, парни!

Колонна, состоящая из четырёх стареньких, видавших виды полуторок наконец тронулась — курсом на юго-запад. За баранкой передовой машины восседал Лёнька-Обезьян, "маршрутный начальник" отряда. Ник, расположившись с ним рядом, с интересом посматривал по сторонам.
Километров через пятнадцать дорога кончилась. Резко и внезапно: вот только что плохонькая, но была, а вот и нет её, только голое, каменистое плоскогорье впереди — до самого горизонта.
Поехали прямо по откосу ближайшей сопки, справа нависали острые скалы, слева — пологий склон, поросший кустарником: карликовыми берёзами, ольхой, осиной и чем-то хвойным.
Пока было вполне терпимо, только трясло очень сильно, того и гляди — язык собственный случайно откусишь, так что молча ехали.
Через три часа по задней стенке кабины постучали, машина остановилась.
— Командир, — смущённо попросил в открытое боковое окошко выпрыгнувший из кузова Сизый, — ты бы с моей женой поменялся местами? Её совсем укачало, заснула мёртвым сном, а там мотает — по страшной силе. Давай её в кабину усадим, а? Если тебе не в падлу, конечно.
Совместными усилиями переправили спящую Айну в кабину, ещё и верёвками к сиденью привязали, чтобы не ударилась обо что-нибудь во сне, сами забрались в кузов, под брезентовый тент.
Ещё через два часа сзади раздалась громкая автомобильная сирена, полуторка резко затормозила. Ник тут же выбрался из «салона» — узнать, в чём дело.
Вдруг, где-то в конце колонны, прозвучали два громких выстрела, чуть погодя — ещё два. Ник, выхватив из кобуры браунинг, побежал к замыкающей машине, остановившейся метрах в ста от трёх остальных.
Растрёпанный Банкин, стоящий возле заднего колеса автомобиля, сжимал в руках ещё дымящуюся двустволку и внимательно вглядывался в заросли куруманника, раскинувшиеся ниже по склону.
Оказывается, Гешка через лобовое стекло высмотрел медведицу с двумя медвежатами, выскочил из кабины и давай палить — почём зря. Никоненко тут же ему пришёл на помощь, тоже пару раз стрельнул. Банкин уверял, что одного медвежонка подстрелили-таки: что-то бурое в кустарнике определённо просматривалось.
— Вон там, по склону, видите? Да вот же — бурое пятнышко! Вот же! Точно — это медвежонок! Это я его срезал!
Подошедший Обезьян был строг и категоричен:
— Ну, вы дикие какие-то! Зачем медвежонка замочили? Всё равно не достать его. Или кто смелый всё же найдётся? Медведица-то — жива осталась, прячется где-то рядом. Что — нет смелых? Уроды грёбаные! Ну, допустим, захотелось кому-то медвежатники отведать, дело обычное. Высмотри себе одинокого медведя, завали, тут этих медведей — как собак нерезаных. Засранцы вы всё-таки! Ещё что похожее случится — урою на фиг! По машинам все!
Меткие стрелки, смущённые такой отповедью, торопливо расселись по своим местам.
Обезьян, не прекращая ругаться и ворчать, залез в кабину, бибикнул пару раз, сигнализируя всем о продолжении движения.
Прав был мудрый проводник: пока до участка доехали, видели медведей этих — не сосчитать. И одиночные попадались, и группами. Самое интересное, что все медведи были разномастными — от практически чёрной до светло-жёлтой окраски.
Один раз Ник наблюдал на сопке живописную группу из трёх косолапых: один — палевый, другой — светло-рыжий, третий — буро-чёрный. В чём тут дело? Даже многоопытный Обезьян не знал ответа на этот вопрос.
Пришёл вечер, выехали на перевал, заночевали, разбив нехитрый лагерь.
Весь следующий день ехали уже сугубо вниз, по ручьям, временами переезжая из одного в другой.
Состоялась ещё одна ночёвка, прошедшая без всяких происшествий.
Айна, похоже, реагировала на эту поездку как медведи на зиму: спала по двадцать три часа в сутки, в редкие перерывы от сна отходила в сторонку по нужде, вяло поглощала пищу, и то только благодаря понуканиям Сизого.
В полдень третьего дня пути по крохотному ручью выехали на берег Берингова моря.
На море царило полное безветрие. Ласковый прибой перебирал разноцветную гальку. Было достаточно тепло для первых чисел августа: где-то плюс пятнадцать-семнадцать.
Узкую береговую косу ограждали высоченные скалы, метрах в пяти от уреза воды по скалам была прочерчена белая непрерывная линия.
"Делать кому-то нечего было? Или краска была ворованной?" — вяло подумал Ник.
Часа два ещё ехали вдоль берега, а полоса всё не кончалась, наконец, сделали привал.
Остановились недалеко от места впадения в море неширокого ручья, в семидесяти метрах от береговой линии, где лениво перекатывались прибрежные волны и негромко шумел прибой.
Над капотами усталых машин поднимался белый пар. Водилы тоже нешуточно устали, прямо под колёса полуторок подстелили ватники и завалились спать.
— Всё, не могу больше! В задницу все пошли! Разбудите, если что, — уже засыпая, дал последние указания Обезьян и тут же начал громко храпеть.
Сизый метрах в десяти от спящего Обезьяна расстелил толстую оленью шкуру, бережно уложил на неё спящую Айну, заботливо укрыл байковым одеялом, рачительно прихваченным из комендантских кладовых во время "военного переворота".
Развели костёр, под руководством Зины приготовили королевский обед: макароны с тушёнкой, на второе — крепкий сладкий чай.
Банкин, не прекращая есть, заботливо предложил:
— Может, шоферюг разбудим? Остынет ведь всё!
— Да пусть поспят, родимые, — не согласился с ним Сизый. — Умаялись. Да и мы отдохнём, успеем ещё задницы свои о скамейки поотбивать.
После обеда все разбрелись, кто куда.
Ник благородно взял на себя неприятную миссию по помывке грязной посуды. Показать подчинённым, что их командир не чурается чёрной работы, — вещь весьма важная в свете завоевания настоящего, полноценного авторитета.
Сложил всю грязную посуду в объёмный котёл из-под макарон, пошёл к морю.
— Никит! — прокричала ему вслед Зина. — Только потом не забудь всё в ручье сполоснуть, от морской воды вся эмаль с кружек слезет!
На берегу Ник тщательно намылил ложки-вилки, тарелки-кружки, сложил всё обратно, в уже отдраенный мелким песочком котёл, и пошёл к месту впадения ручья в море, чтобы сполоснуть посуду в пресной воде.
До ручья оставалось метра полтора, когда из воды испуганно выскочила здоровенная рыбина — и тут же упала обратно, обдав Ника веером холодных брызг.
— Ну, ни хрена себе! Мужики, мужики! Тут рыба! Много очень! Здоровая, прямо гигантская! — От волнения Ник совсем забыл, что надо соответствовать высокому командирскому статусу: на рыбалке, как, впрочем, и в бане, все эти условные грани напрочь стираются, все опять равны — как младенцы в роддоме.
— Да это кета на нерест собралась, — сразу определил Никоненко. — Пару дней вдоль берега походит, присмотрится — да и попрёт в ручьи валом, только держись!
Все бойцы, за исключением спящих водителей и двух часовых, позабыв обо всём на свете, отдались благородной страсти.
Применять для добычи кеты огнестрельное оружие Ник сразу же и категорически запретил: мало ли кто может услышать эту канонаду, стоит максимально соблюдать осторожность.
Из маек и рубашек тут же было изготовлено некоторое подобие бредня. Сизый не без успеха использовал своё умение грамотно обращаться с пращой. Ник метал в рыбин свой нож. Никоненко быстро соорудил вполне приличную острогу — из черенка совковой лопаты и острого гвоздя, найденного в кузове полуторки.
— Никит, — тронула его за плечо Зина. — А мы здесь не одни рыбалкой увлекаемся!
Ник посмотрел в указанном направлении: примерно в полукилометре от их временного лагеря, возле устья другого ручейка, неуклюже скакали два крупных медведя, тоже рыбачили.
Общими усилиями добыли порядка пятнадцати рыбин, весом от одного до трёх килограммов.
— Будем делать шашлыки! — решил за всех Банкин. — Меня в Астрахани научили. Правда, там их из осетрины делают, да, думаю, один бес, — должно и из кеты получиться.
Развели большой костёр, нажгли достаточное количество фиолетовых и бордовых углей, из береговых камней сложили что-то наподобие мангала, в ближайшем куруманнике нарубили с сотню подходящих прутьев, нанизали на них порционные куски кеты, целый час «мариновавшихся» в сгущенном молоке (за неимением лучшего), слегка разбавленном морской водой.
В конечном итоге, очень вкусно получилось, все ели и дружно Гешку нахваливали.
Лёха подошёл к спящему Обезьяну и поднёс шампур с ещё дымящейся рыбой к его физиономии.
Обезьян задёргал носом и открыл глаза.
Сизый был предельно вежлив:
— Начальник, кушать подано! Отведайте рыбки, ваше обезьянье величество!
Проводник сонно потряс лохматой башкой, зажал в своём огромном кулаке шампур и, довольно урча, принялся за рыбу.
Покончив с шашлыком, Обезьян отбросил уже ненужный прутик в сторону, огляделся по сторонам и взревел как раненный в зад белый медведь:
— Уроды недоделанные! Выродки позорные! Я же велел: разбудить меня ежели что? А они и забыли, рыбку ловят, мать вашу! Быстро все по машинам! Прилив идёт. Нам что в одну сторону до ручья проходимого — два часа, что в другую. Запросто потонуть можем…
Действительно, если раньше от машин до береговой линии было метров семьдесят, то сейчас волны прибоя плескались в непосредственной близости от колёс полуторок.
— Прилив идёт! — повторил Обезьян и рукой показал на бесконечную белую полосу, прочерченную кем-то высоко на скалах.
— Теперь понятно, откуда эта белая полоска взялась, — прокомментировал Ник, запрыгивая в кабину передовой машины. Спящую до сих пор беспробудным сном Айну Сизый с собой в кузов забрал, не было уже времени — вновь привязывать девушку к сиденью.
Все расселись по своим местам, дружно взревели моторы. Гнали вдоль берега что было мочи, только прибрежная галька из-под колёс летела в разные стороны. Прилив наступал, ехали уже по воде, которая поднималась всё выше, выше…
Уже в густых сумерках, на последнем издыхании, заехали в спасительный ручей, проехали ещё метров четыреста вверх по его руслу, остановились.
Обезьян смахнул пот со лба, перекрестился:
— Фу-у, успели. Минут на десять поздней тронулись бы, и всё — кранты деревушке!
— Эй, командир! — прилетел из темноты голос Банкина. — А четвёртой-то машины не видно. Может, случилось что?
Ник в сопровождении Обезьяна спустился вниз по ручью.
На море было неспокойно, штормило, никаких следов отставшей полуторки так и не обнаружили. Кричали, пока не сорвали голоса, но ответа так и не услышали.
— Надо утра дожидаться, когда уже полный отлив будет. Может, и найдём кого живого, — неуверенно предположил Обезьян.
— Кто в этой машине ехал? — спросил Ник у подошедшей Зины.
— Она пустой шла, без груза, — сообщила девушка, пряча глаза. — А в кабине шофёр был и старшина Никоненко с ним, чтобы водитель не скучал…
Ночь Ник коротал в кабине полуторки, в компании Обезьяна. Обоим не спалось.
— Дальше по этому ручью и двинем? — спросил Ник.
Через пару минут, с трудом подавив приступ зевоты, проводник пробурчал в ответ:
— Не, это не наш ручей. До нужного, который Холодный, ещё километров тридцать. Дождёмся отлива, поспим немного, тогда и поедем.
Утром осторожно, задним ходом, спустились по ручью к морю.
Ник прошёлся вдоль берега: нигде не было видно ни машины, ни людей.
Метров через сто в куче буро-зелёных водорослей обнаружил светло-зелёную пилотку.
Вывернул наизнанку: на серой подкладке было аккуратно вышито красными нитками — "Антип Никоненко"…

Остановились метрах в ста от места впадения Холодного ручья в море.
Обезьян, который всё ещё являлся "маршрутным начальником", рявкнул:
— Ну-ка, босота, в одну шеренгу построились! Живо у меня! Давай, давай! Пошевеливайтесь, уроды!
Все, включая Ника, построились.
— На «первый-второй» рассчитайсь!
— Первый!
— Второй!
— Первый!
— Второй…
Обезьян пояснил:
— Первые номера идут по этому берегу ручья, вторые — по противоположному. Вот мешки, каждый взял по одному, и — вперёд!
— А зачем мешки, начальник? — поинтересовался Сизый.
— Рыбу в них складывать будете, дурики, — усмехнулся проводник.
Все рассредоточились по берегам ручья с мешками наготове.
Полуторка отъехала метров на триста, развернулась, разогналась на мелководье и, подняв тучу брызг, на большой скорости въехала в совсем неширокий ручей, полный кеты.
Испуганная рыба тут же начала выбрасываться на берег.
Шли бойцы по берегам ручья, восхищённо крутя головами и посмеиваясь, рыбу в мешки складывали.
— Вот это рыбалка, никогда на такой не был! — поделился своими ощущениями Банкин…

К вечеру добрались до лагеря, где их встретили семеро чумазых чалдонов.
— Петр Петрович не у вас? — спросил Ник у старшего.
— Да он где-то с полгода тому назад у нас был в последний раз, или чуть меньше, — удивлённо моргая ресницами, сообщил мужик. — А так про нас и не вспоминает никто. Сахар давно закончился, патроны. Уже три месяца на макаронах сидим, пряников только один мешок остался. Да и взрывчатки — всего недели на две.
— Ладно, разберёмся, — успокоил его Ник. — Банька-то у вас есть? Помыться бы — с дорожки.
— Есть у них банька, есть, — заверил бывалый Обезьян.
Заглянул Ник в помещение бани: печка с вмурованным котлом, рядом — открытая каменка, полок для парильщиков, разнокалиберные тазы, веники, явно связанные из веток карликовых берёз. В котле плескалась вода, печка была полна дров, между поленьями торчали обрывки газеты.
— Да тут не топлено совсем! Пока раскочегарим, пока нагреется — долгая история намечается, — засомневался Ник.
Обезьян его успокоил:
— Не гони волну, начальничек! Это у вас, на Большой Земле, баню часами топить надо, а у нас — пятнадцати минут достаточно будет. Видишь лист металла, что под камнями лежит? Что это такое — неизвестно, но нагревается докрасна почти сразу, а от него уже и камни. Пока паришься — и вода закипит.
Чиркнул спичкой о коробок, поднёс к газете, торчащей между поленьями. Огонь тут же весело разгорелся, через десять секунд печка начала радостно гудеть.
Печка гудела всё громче, металлический лист на глазах начал менять свой цвет: сперва заметно посветлел, потом стал розовым, красным, алым, бордовым…
Ник подошёл к Зине, осматривающей возле палатки свою рацию, лукаво подмигнул, кивнув головой в сторону баньки, мол, может, вдвоём сходим?
— С ума сошёл! — тут же покраснела девушка. — Что люди подумают? Мы же с тобой ещё не расписаны! Ничего, с мужиками сходишь. А мы с Аннушкой после всех, чтобы не так жарко было.

Попарились, в ручье искупались, снова попарились.
После бани перекусили от души свежепросольной кетовой икрой с галетами, крепкого чая напились от души.
— Ну что, начальник, — подошёл к Нику Обезьян. — Давай в сторонку отойдём, покалякаем о делах наших важных…

Глава двадцать шестая
Момент истины

Ник поднялся с камушка и пошёл следом за проводником к Холодному ручью, напевающему без устали свои странные песенки.
— Ну что, начальник? Давай, как договаривались. Я своё обещание выполнил, до лагеря довёл, твоя очередь теперь — отдавай папку с моим «делом»! Или обманул, не отдашь?
— Отдам, конечно, — усмехнулся Ник. — Только немного попозже.
Обезьян нахмурился, сплюнул в сторону:
— Вот ведь всегда так с вами, ментонами, никогда всю правду не говорите, никогда своих обещаний до конца не выполняете!
— Не горячись, Леонид Григорьевич, — посоветовал Ник. — Вот ты сам рассуди: брошу я сейчас эту папку в костёр, и что? Куда ты пойдёшь — без денег, без документов?
— Куда надо, туда и пойду, всё равно выбора нет, — пробурчал сквозь зубы Обезьян.
Ник достал из кармана гимнастёрки сложенный вдвое лист бумаги, из брючного кармана — толстую пачку денег, улыбнулся:
— Как видишь, есть выбор. Ты мне в одном деле помогаешь, я тебе справку даю — для получения нормального паспорта, денег, сколько тебе и за пять лет не заработать. И дело-то копеечное, пустяшное совсем. Так что думай, голова садовая, думай!
— Чего надо-то?
— Пустяки просто. Доедем с тобой до одного ручья, называется — Жаркий, вода в нём теплее, чем в других. Покажешь этот ручей, обратно с тобой вернёмся, тут всё обещанное и получишь. Дальше — тебе решать. Делай, чего душа пожелает, без ограничений и советов.
— Доедем до ручья, развернёмся и вернёмся обратно?
— Так точно!
— Не, не пойдёт! — ещё больше помрачнел Обезьян. — Как только возле ручья остановимся, так сразу всех и пристрелят, и документов не спросят.
— Кто это — пристрелит?
— А Бог его знает — кто! Охраняют устье Жаркого, это точно. Год назад с Петром Петровичем там ехали, жарко стало, вода в радиаторе начала закипать, думаю, остановлюсь, зачерпну из этого ручья водички. Не разрешил Пётр Петрович, ругаться начал. "Не смей никогда, если жить хочешь, возле этого ручья останавливаться!" — велел. Вот так оно.
— Куда это вы ездили — вместе с Петром Петровичем? — вкрадчиво спросил Ник, понимая, что совсем близок к разгадке.
— Да там дальше, километрах в тридцати от ручья, есть рыбацкая деревушка одна. Пыжмой прозывается. В той деревушке сельпо имеется, в нём Лидия Николаевна директрисой трудится. Видная такая женщина, кровь с молоком. Вот к ней-то товарища капитана я и возил пару-тройку раз. То ли амуры между ними были, то ли — другие совсем дела. Чего не знаю, того не знаю. О том они мне не докладали.
Минут на пять Ник взял паузу в разговоре, соображая, что дальше делать.
— Тогда так поступим, — принял окончательное решение. — Ты меня до этой Пыжмы довозишь, знакомишь с этой барышней, Лидией Николаевной, получаешь всё обещанное и сдёргиваешь — на все четыре стороны. Обратно я и сам дорулю, не маленький. Так — устраивает?
— И у этого Жаркого ручья не будем останавливаться? — уточнил Обезьян.
— Не будем.
— Тогда я согласный, вписываюсь! Такой расклад мне нравится!

Утром к Пыжме стартовали. Ник с Обезьяном — в кабине, Айна и Сизый — в кузове, для подстраховки. За старшего в лагере Банкин остался: с установкой дрессировать бойцов нещадно, проводить ученья на предмет возможного штурма лагеря потенциального противника.
Спустились по ручью к морю, по прибрежной гальке снова на юго-запад поехали. Первые минут десять ехали в тишине, потом Обезьяна пробило на душевный разговор:
— Ты вот интересовался, начальник, как, мол, это я на Чукотку попал. Слушай теперь. Главная опасность на Большой Земле — скука. Работа, дом, работа, всё по расписанию, — и так до самой смерти. Вот от тоски той и сорвался раз — морду одному гаду по пьянке набил. А может, и не гаду вовсе, а просто — по пьянке. Но три года потом отсидел, от звонка до звонка. Отсидел — вернулся. Немного совсем продержался, с месяц, опять скука заела. Опять что-то учудил: сарайку председателя колхоза нашего сжёг, кажется. Уже пятёрку дали — рецидивист как-никак. Отсидел, ну, думаю, больше я в эти игры не играю! Вот и завербовался на Чукотку. Здесь хорошо, в смысле — скучать не приходится, всегда при деле, всегда работа какая-то найдётся. Человеком здесь себя чувствую. Только зимой плохо: работы мало совсем, волей-неволей в пьянку срываешься…
Через час Обезьян предупредил:
— Смотри внимательно, начальник! Сейчас через этот твой Жаркий переезжать будем.
С первого взгляда — совсем обычный ручей. Вот только везде вдоль берега пологая коса тянулась, а вокруг места впадения этого ручья в море — холмы из песка и камней насыпаны. Получается, кто-то искусственный фарватер рыл, чтобы судно вплотную к берегу могло подойти? Интересное дело, о многом говорящее!
Вверх по течению ручья посмотрел. Показалось или действительно солнечный лучик отразился от линз бинокля?

Откуда ни возьмись, набежала целая свора злобных собак, значит, деревня где-то рядом. Псы бежали следом за машиной, надсадно лаяли, так и норовили укусить за колёса.
Обезьян с интересом покосился на собак:
— Гляди-ка, какие упитанные, прям поросята!
Он резко вывернул руль, раздался громкий визг покрышек, через несколько секунд — собачий визг.
— Что это ещё за фокусы? — рассердился Ник.
— Так ты же своим солдатам запретил охотиться, — невинными глазами посмотрел на него проводник. — А те семеро чалдонишек уже три месяца мясца не видели, пусть уж порадуются, бродяги.
Вышли из кабины, в десяти метрах, в луже крови, лежали две задавленные собаки.
Обезьян подхватил с земли собачьи тушки, передал их сонной Айне, выглянувшей из-под брезента кузова.
Наконец, и в Пыжму въехали: покосившиеся избушки, два серых барака, один из которых сельпо, с десяток чукотских яранг.
Затормозили, чуть не доехав до магазина, не торопясь, с чувством собственного достоинства, вылезли из машины, размяли затёкшие поясницы.
Возле закрытой двери сельпо скромно тёрлись неприметные личности: чукчи разного пола и возраста, несколько откровенных бичей, трое рыбаков в потрёпанных зюйдвестках.
— В чём дело, товарищи? Почему это двери закрыты? — вежливо поинтересовался Ник.
— Так это, обед у них, кушают, — откликнулся один из рыбаков.
Сизый достал из заранее расстегнутой кобуры браунинг, щёлкнул предохранителем:
— НКВД Советского Союза! Даю ровно одну минуту на эвакуацию! Потом начинаю стрелять на поражение! Шементом у меня, собаки Павлова, так вас всех — во все места!
Народ, даже не оглядываясь, разбежался в разные стороны секунд за десять.
Обезьян постучал в двери, пророкотал добрейшим басом:
— Лидочка Николаевна, открывай! Это я, Леонид, шофёр Петра Петровича! Открывай, ласточка наша!
Через десять секунд обитая железом дверь приоткрылась, из образовавшей щели выглянул подозрительный карий глаз.
— А это кто ещё с тобой? — поинтересовался недоверчивый голос.
— Так солдатики же, выпить, понятное дело, хотят!
— Мы взрывчатку, сахар, патроны и тушёнку на Холодный привезли, — козырнул глазу и голосу Ник. — Обратно, в Анадырь, только завтра выезжаем. Вот, думали попариться сегодня в баньке — с устатку, выпить немного. Не сомневайтесь, у нас и деньги имеются, — старательно потряс перед щелью толстой пачкой с купюрами.
Очевидно, последний аргумент оказался решающим, в щели мелькнула пухлая рука, послышался звук вынимаемой из гнезда цепочечной заклёпки, дверь широко распахнулась.
— Проходите, раз приехали, — нелюбезно пригласила пухлая низенькая тётка, облачённая в мятый тёмно-синий халат. Тут же насторожилась: — А куда это все остальные подевались?
— Так нам конкуренты и на фиг не нужны, мы покупатели солидные, оптовые! — совершенно серьёзно заверил директрису Сизый.
Оригинальностью внутренности магазина не отличались: обшарпанный прилавок с лежащими на нём деревянными счётами и стоящим пузатым графином с водой, стеллажи с пакетами, банками и бутылками, на стене — портрет Сталина и толстый настенный календарь.
Ник потянул носом: пахло очень хорошим табаком, точно — не махоркой и не самосадом.
На голове у дородной начальницы размещалась интересная кепочка: прямо бейсболка, по козырьку которой шли совершенно иностранные буковки.
— Меня зовут Лидия Николаевна, — представилась тётка. — А вас, товарищи военные, как кличут?
— Меня — Никита Андреевич, — мягко ответил Ник и хуком справа отправил тётку в глубокий нокаут.
— Что это ты такое творишь, начальник? — искренне возмутился Обезьян.
Ник расстегнул полевой планшет, достал картонную папку с «делом» гражданина Большакова, бросил на стол, сверху добавил справку, пачку денег, внимательно посмотрел на Обезьяна, криво улыбнулся.
— Всё, Леонид Григорьевич, забирай обещанное и выметайся! Если в ближайшие дни попадёшься мне на глаза — пристрелю. Пшёл вон отсюда!
Обезьян сгрёб в охапку всё, что лежало на столе, включая деревянные счёты, и, не отрывая от Ника глаз, попятился к выходу, задом толкнул дверь и вывалился наружу.
Сизый усадил всё ещё находящуюся в бессознательном состоянии директрису сельпо на крепкий стул, достал с ближайшего стеллажа моток верёвки, старательно связал пленной руки и ноги, вылил ей на голову полграфина воды, залепил несколько звонких пощечин.
Тётка пришла в себя, завращала по сторонам круглыми карими глазами.
— Это что — налёт? Деньги в ящики стола возьмите, только, ради Бога, не убивайте!
— Нам деньги не нужны, Торговка. — Ник устало потёр переносицу. — Нам надо знать: сколько сейчас стволов на Жарком ручье? Где посты располагаются? Когда часовых меняют? Пароли? Подходят ли к берегу корабли? Как часто? Когда? Где капитан Курчавый?
— Не пойму — о чём это вы? — Директриса явно была не настроена на плодотворное сотрудничество.
Сизый отыскал на стеллаже пассатижи, примерил в руке, несколько раз демонстративно свёл и развёл ручки.
— Туговаты немного, — пожаловался.
— Ничего не скажу, хоть режьте, — отважно заявила Лидия Николаевна.
Айна достала из жестяной коробочки две большие иглы, которые местные рыбаки использовали при изготовлении парусов, равнодушно улыбаясь, подошла к тётке, заглянула ей в глаза.
Тут директрису проняло уже по-настоящему, завертелась на стуле, заверещала тоненько:
— Ой, товарищи, да что же вы творите такое? Я Петру Петровичу буду жаловаться! Он вас всех на каторге сгниёт! Девочка моя хорошая, положи иголки на место, не подходи ко мне, мразь чукчанская! Не подходи! А-а-а!
Ника замутило, хотелось закрыть глаза, заткнуть уши и бежать отсюда, не останавливаясь.
— Командир, — понятливо вздохнул Сизый, — шёл бы та на улицу. Погуляй, подыши свежим воздухом, перекури, тут мы и сами управимся…
Ник вышел из душного помещения, уселся на лавочке, закурил.
— Ой, не надо, родимцы! Не надо, я всё скажу! А-а-а! — донеслось через приоткрытую форточку.
Ник выбросил недокуренную папиросу в сторону и отошёл от магазина подальше, к морскому берегу. Уселся на старенький, перевёрнутый дном вверх рыбацкий баркас, стал пересчитывать облака, беззаботно плывущие по небу….

На крыльцо магазинчика вышел Сизый — в расстегнутой до пупа гимнастёрке, с окровавленными пассатижами в руках.
Дико, не соображая, где он и что здесь делает, оглянулся по сторонам, перевёл глаза на пассатижи, непонимающе потряс головой и отбросил их далеко в сторону.
Высмотрел Ника и, слегка пошатываясь, двинулся в его сторону, бездумно пиная сапогом пустую консервную банку из-под тушёнки.
— Сердце у этой коровы слабым оказалось, преставилась, зараза, — сообщил, хмуро разглядывая морские волны. — Но много чего интересного успела нарассказать. Прииску на Жарком ручье — уже лет шесть. Летом золото по небу вывозят, на этих стрекозах с моторчиками. В конце августа, перед началом штормов, к устью ручья шхуна подходит, называется — "Норд Стар". Прямо к берегу подходит, там они фарватер искусственный сделали. Забирает остатки золота, доставляет продовольствие, инструмент, топливо, коллектив меняет. Зимой золото не вывозят, но добычу не прекращают. По весне опять Норд Стар приплывает, привозит новую смену, припасы, забирает зимнее золото. Через две недели эту шхуну ждут. Начальство все детали должно по рации подтвердить, а сама база ни с кем самостоятельно на связь выйти не может, перестраховываются, ясен пень. Сейчас на базе двенадцать вооружённых бойцов и восемь штатских, которые в штольне пашут. Все американы, но некоторые по-русски неплохо говорят. А эта Лидия Николаевна давней знакомой Курчавого была, то ли родственницей, то ли полюбовницей. Лопух он полный. Развели его, похоже, как лоха последнего. Вот и всё, что узнать получилось. Да, командир, случайно рация в чулане нашлась. Нужна нам ещё одна рация? Если что — я принесу, вот только пусть Айна в комнатёнке приберётся немного, проветрит чуть-чуть.
— Рацию забери, конечно, в кузове закрепи надёжно, чтобы не разбилась в дороге, — распорядился Ник. — А когда рацию будешь забирать, там отрывной календарь висит на стене, посмотри, какой у нас сегодня день недели, ну, вторник там, среда. И часы найди на полках, всё равно какие, лишь бы время правильно показывали. Да, ещё: я в углу мешки видел непромокаемые, из нерпичьей кожи, прихвати несколько штук…

— Даю вводную, товарищи, — начал Ник совещание, на котором кроме него присутствовали Лёха, Гешка Банкин, Айна и Зина: — Завтра у нас воскресенье, день для всех нас особо важный, решающий. Именно завтра мы имеем возможность успешно завершить всю операцию, во время проведения которой погибло столько людей, хороших и не очень.
— А почему так важно, что завтра — воскресенье? — полюбопытствовал Банкин.
Ник немного подумал, решая для себя — стоит ли сразу, при всех, выкладывать полную информацию или надо разбить её на части и сообщать каждому по отдельности только адресные детали, касающиеся конкретного исполнителя. Решил всё же сыграть в открытую, потому как безоговорочно доверял всем здесь присутствующим.
— Завтра в пять вечера, по установленному распорядку, радист базы выйдет на специальную волну, будет эфир прослушивать: вдруг руководство решит выдать новые указания или потребует сводки о выполнении плановых заданий? Ты, Гешка, хорошо запомнил тот голос, что Старым Джимом представлялся? Помнишь, в Анадыре, когда эфир прослушивали?
— Конечно, запомнил и сымитировать легко смогу, — радостно сообщил Банкин. — Приметный такой голосок: властный, с жёсткими нотками, очевидно, терпеть не может, когда ему прекословят, тот ещё субчик.
— Так вот, — продолжил Ник, — я тут набросал на листке текст один, который тебе надо на английский перевести. Вот, слушай: "Здесь Большой Джим, ответьте! Большой Джим вызывает лагерь! "Норд Стар" придёт завтра в семь ноль-ноль утра. Объявляется срочная эвакуация! Уничтожить все бумаги. Лагерь свернуть. Все вещи и желтизну спрятать в штольню. Уничтожить все следы пребывания на поверхности. Штольню законсервировать, закрыть маскировочной сетью, вход — заминировать. Повторяю, начало эвакуации — в семь ноль-ноль утра. Завершение — в семь тридцать! Роджер!"
Гешка напялил на свою щекастую физиономию маску пессимизма:
— Можно и этот текст перевести дословно. Только надо ли? «Законсервировать» — неоднозначная фраза для достоверного перевода, запросто можно напортачить! Ещё и это — «зеро-зеро», мать его! Да и всё построение текста неправильное. Абсолютно не та манера разговора у нашего Большого Джима. Давай, Никитон, я весь текст, для начала, по-русски перепишу? Смысл полностью сохраню, а стиль, речевые характеристики нашего клиента, поменяю?
— Без вопросов, Геша, действуй! — согласился с доводами друга Ник. — Тут главное, чтобы они поверили и все, в полном составе, собрались в семь утра на берегу. А там-то мы их уже встретим! — Взял в руки карандаш, достал из полевого планшета чистый лист бумаги. — Двигайтесь поближе ко мне, будем рисовать схему предстоящей атаки…

Было половина пятого вечера, когда три полуторки притормозили на морском берегу, не доехав до Жаркого ручья километров семь.
Выставили боевое охранение, рацию из кузова выгрузили, установили на относительно ровной площадке, предварительно очищенной от камней.
Зина минут двадцать около рации повозилась, крутя разные рукоятки и звонко щёлкая тумблерами.
— Всё готово, вышла на нужную волну! — доложила.
Банкин надел наушники, замер возле микрофона, не отрывая взгляда от стрелок наручных часов, реквизированных Сизым в магазине деревушки Пыжма.
— Всё, — шёпотом приказал Ник, — семнадцать ноль-ноль, начинай!
— Хиар ит из биг Джим, ансвар! Биг Джим колс кэшп! — забубнил Гешка. — Хиар ит из биг Джим, ансвар! Биг Джим колс кэшп! …
Через минуту он встрепенулся и подмигнул, мол, отвечают. Ник кивнул головой, — давай, приступай к основной части программы.
Банкин заговорил по-английски: противным начальственным голосом, полным превосходства и брезгливости. В какой-то момент замолчал на несколько секунд, после чего буквально взорвался, изрыгая в эфир потоки заграничных ругательств. Снова успокоился, медленно и где-то даже скучающе, повторил прежний текст, закончил переговоры:
— Роджер! — И устало стащил с головы наушники.
— Ну что? — взволнованно спросил Ник.
Прежде чем ответить, Гешка напился воды из фляги, прокашлялся:
— Сперва всё нормально было. Тот, кто меня слушал, только поддакивал, мол, всё понял, вопросов нет. А потом другой человек микрофон у него забрал, тот, который тогда в Анадыре «Старым» представлялся. Оказывается, он тоже сейчас в лагере. Так он в бутылку полез, мол: "А кто из Центра этот приказ санкционировал? А нельзя ли подождать немного, чтобы он успел на другую радиоточку переехать, для личных переговоров с этим Центром?" Обругал я его, как мог, в том числе вспомнил и про русские его корни, мать его, пообещал завтра на рее "Норд Стар" вздёрнуть. Приказал микрофон прежнему слушателю отдать, он заткнулся и больше в разговор не вмешивался, обиделся, наверное. Вот и всё.
— Молодец! — похвалил его Ник. — Всё правильно сделал!
Дальше, чтобы шумом работающих двигателей внимания не привлекать, двинулись пешком. У машин только Зина осталась да ещё один боец, накануне подвернувший ногу.
Километр не доходя до Жаркого ручья, сделали ещё одну остановку.
— Вот отсюда, когда полностью стемнеет, и двинетесь, вернее, поплывёте, — поставил Ник задачу перед Сизым и Банкиным. — Ты, Геша, в нерпичий мешок гранат с десяток положи, а ты, Лёха, пулемёт с тремя запасными дисками. Айна вам их поможет правильно завязать, чтобы вода не попадала. Помните, до какого места плыть? Молодцы! Как я начну, так и вы присоединяйтесь. Ты, Айна, как они отплывут, тут же к полуторкам возвращайся. Отставить разговоры! Возвращайся и всё! Рацию ведь тоже надо кому-то охранять, дело тоже важное. Сама виновата, умела бы плавать, так вместе с мужем тебя и отправил бы. Вообще, женщины на настоящей войне не нужны, не их это стихия…
— Всё, голубка, не спорь с командиром! — цыкнул Лёха. — Сиди у машин и жди меня. Вернусь, ты даже соскучиться не успеешь…

Ник с пулемётом в обнимку залёг в зарослях куруманника, до ровной, хорошо вытоптанной площадки, расположенной рядом с местом впадения Жаркого ручья в море, оставалось метров двести пятьдесят. Нормальное расстояние для прицельной стрельбы из пулемёта. А вот для солдатских трёхлинеек и охотничьих ружей — далековато. Поэтому бойцы, под прикрытием пулемётов, после того, как Гешка отметает свои гранаты, короткими перебежками двинутся вперёд, стараясь максимально приблизиться к противнику — вплоть до рукопашной.
Стоял предрассветный час. До решающего боестолкновения оставалось ещё часа полтора.
Тишина звенела сотнями тысяч комаров, над комарами висели миллиарды звёзд.
Только звёзды и тишина.
Ник тихонько молился про себя: просил у всех известных ему богов и богинь, включая Светлую Тень, полной победы, но — малой кровью…

Ожиданье затягивалось, на часах уже было двадцать минут седьмого. Неужели не придут? Неужели что-то заподозрили?
Но вот на берег выскочили две тёмно-пёстрые, еле различимые в утренних сумерках фигурки с пехотными пулемётами на плечах, добежали до горок, состоящих из песка и валунов, образованных при работах по углублению фарватера, залегли, ощетинились чёрными стволами. Понятно, прикрываем своих — на всякий пожарный случай.
Вот и остальные обладатели пятнистого камуфляжа пожаловали, выстроившись в цепочку. Впереди — низенький крепыш с банданой на голове, замыкающим — двухметровый верзила-блондин в странном фиолетовом берете.
"Один, два, три… семнадцать, восемнадцать. Всего двадцать, учитывая двух пулемётчиков, — подсчитал Ник. — А где же двадцать первый? Неужели я ошибся и не там искал предателя? Или он просто почувствовал ловушку и давно уже смылся? Чёрт, тогда игра ещё не сыграна, надо ждать новых неприятностей!"
Крепыш в бандане навёл бинокль на море, блондин последовал его примеру. Через пару минут они оставили оптические приборы в покое и о чём-то жарко заспорили, размахивая руками.
"Пора", — решил Ник и изо всех сил надавил спусковой крючок.
Пулемёт плясал в его руках, пытаясь вырваться на свободу. Стали невесомыми руки, занемела правая скула, к которой прижимался пулемётный приклад.
"Синяк теперь будет", — промелькнула на задворках сознания глупая мысль.
Сизый поддержал его огнём с другой стороны ручья, значит, доплыл успешно.
Осталось теперь только узнать, доплыл ли Банкин до этих горок из валунов из песка.
"Пятнистые", те, кто остался в живых, залегли, начали отстреливаться, активно заработали их пулемётчики, над головой Ника запели пролетающие пули.
Заменив закончившийся диск на новый, он, как и было договорено, прекратил стрельбу, временно замолчал и пулемёт Сизого.
Это и был уловный сигнал для Гешки, притаившегося прямо за спинами «пятнистых» пулемётчиков.
Первый взрыв гранаты, второй, третий, четвёртый…
Американцы не выдержали, вскочили на ноги, в руках у Ника снова заплясал, задёргался, словно в припадке эпилепсии, пулемёт…
Удивительно, но в этот раз они обошлись без потерь, только двое легко раненых, получивших по шальной пуле ещё до того момента, когда Банкин первыми же двумя гранатами навеки успокоил вражеских пулемётчиков.
После того как отзвучали гранатные взрывы, а Ник с Сизым расстреляли уже третьи диски, остальные бойцы короткими перебежками устремились навстречу противнику.
Только уже не с кем было встречаться…
"Моя молитва помогла? — радостно рассуждал Ник. — Или просто чёрная полоса наконец-то закончилась?"
— Одни трупы, чёрт побери! — Гешка огорошил подошедшего Ника. — Ни одного раненого нет! А так хотелось языка взять! Опять не повезло…
— Карманы у трупов обшарить, всё найденное сложить в вещмешок, если всё не влезет в один, задействовать второй! — бодро раздавал команды Ник. — Трупы противника забросать галькой, но без фанатизма, может, потом ими наши эксперты заинтересуются. Мы с лейтенантом Сизых следуем к лагерю неприятеля. Здесь за старшего остаётся лейтенант Банкин. Отставить разговоры, лейтенант! Ну нет у меня под рукой других офицеров, успеете потом всё осмотреть и изучить. Выставить посты, перегнать сюда полуторки, организовать стационарный лагерь! Всех случайно обнаруженных лиц — незамедлительно арестовывать!

Осторожно пошли вдоль ручья.
— Считай шаги, командир, — посоветовал Сизый. — Та шалава-директриса говорила, что до базы километра три будет. Так что когда тысячи четыре шагов насчитаешь, надо будет по разным берегам пойти и внимание утроить.
Не пришлось разбредаться по противоположным берегам. Когда счёт шагов перевалил за три с половиной тысячи, на глаза стали попадаться несомненные следы пребывания в этих местах человеческих существ: пеньки — свежие и не очень, обрывки газет, вытоптанные участки земли со следами сапог.
А вот и достаточно широкая тропа в сторону от ручья отходит, видимо, именно по ней долгое время ходили за водой.
Вообще, за такое короткое время уничтожить все следы, регулярно оставляемые жизнедеятельностью людей на протяжении многих лет, — совершенно невозможно.
— Высматривай маскировочную ткань, — велел Ник. — Тут же у них и землянки где-то вырыты, кухня-столовая, наверняка, имеется, склады с припасами и взрывчаткой, а рядом со штольней и отвалы вынутого грунта должны располагаться — как их ни прячь.
Минут через пять Сизый негромким условным свистом дал знать о первой находке.
— Смотри-ка, командир, какая на этом холмике странная брусника: во всей тундре она с одного бока розовая, а с другого — ещё совсем белая, а здесь — вся красная, прямо бордовая, да и очень уж крупная!
Ник потянул за кустик брусничника — вся «почва» с холмика и стянулась. Вот она — дверь в землянку.
— Ну, умельцы! — восхищённо присвистнул Сизый. — Это они на тонкий брезент приклеили всякого, будто бы настоящего. — Лёха оторвал с тоненькой веточки одну «ягоду», бросил себе в рот: — Мать его! Она что, из камня сделана? Чуть зубы все не сломал!
Ник дёрнул за обычную железную ручку, дверь приоткрылась.
— Постой, командир! — Сизый достал из кармана две свечи, чиркнул спичкой, зажёг, одну свечку протянул Нику, пояснил: — Это я там, в сельпо этом прихватил, на всякий случай.
Согнувшись в три погибели, протиснулись в низенькую дверь, по широким ступеням спустились вниз, Ник двенадцать ступенек насчитал.
Помещение оказалось достаточно просторным: двенадцать походных коек, напоминающих современные раскладушки, фанерные тумбочки, несколько самодельных шкафчиков, стол средних размеров, табуретки и раскладные стулья, повсюду разбросана разнообразная одежда, в дальнем углу — странная печь без трубы.
"Понятное дело, — непроизвольно отметил про себя Ник. — На солярке работает, с циклом полного сгорания, совсем без дыма".
Ничего интересного в землянке не обнаружили: ни единой бумажки, ни малейших следов золота.
Поднялись на поверхность, возобновили поиски.
Вскоре Ник наткнулся на странный куруманник: повсюду на кустарниках уже местами жёлтые листья появились, а здесь — сплошная зелень, яркая такая, летняя.
Маскировочную ткань сбросили, под ней обнаружили ещё один вход в подземное помещение. Оказалось — продовольственные склады.
Через десять минут ещё одну землянку обнаружили, потом — что-то вроде кают-компании с небольшой кухонькой.
— Где же они, заразы, штольню спрятали? Ведь не иголка же! — недоумевал Сизый.
— Все яйца в одной корзине умный человек никогда не хранит, — напомнил Ник и предложил: — Давай-ка мы с тобой осмотрим другой берег ручья, что-то мне подсказывает, что штольня там и находится. По крайней мере, это было бы логично с точки зрения элементарной конспирации.
Рельеф местности на противоположном берегу был совершенно другим — только скучные низенькие холмики: одни — сплошные валуны и каменные обломки неправильной формы, другие — уже покрытые мхом и редкими пучками травы.
— Определённо — тротилом свежевзорванным пахнет, — повёл носом Сизый. — Пошли-ка, начальник, по запаху, в сторону от ручья.
Отошли перпендикулярно руслу ручья на полкилометра, упёрлись в отвесные невысокие скалы, метров на семь-десять поднимающиеся над близлежащей тундрой.
— Где-то здесь и должно это быть, — предположил Ник. — Давай от этих скал метров на двести отойдём, в подзорную трубу склоны осмотрим. Как поэт говорил: "Большое, в смысле — очень важное, надо издали высматривать".
Сизый подзорную трубу отдавать наотрез отказался:
— Иди ты в задницу, командир! Побойся Бога! Дай и мне шанс — решающий вклад в победу внести. Почему это ты считаешь, что я лох распоследний и не смогу настоящий камень от тряпки с рисунком отличить? Сядь вон на камушек, перекури пока!
Не успел Ник беломорину и до половины выкурить, а Лёха уже докладывал браво:
— Товарищ старший лейтенант НКВД! Место входа в предполагаемый штрек обнаружено! Прошу следовать за мной! — И добавил уже в своей обычной манере: — В том месте трещины в камнях больно уж правильные, одинаковые все, да и общий цвет склона — какой-то размытый: как у поддельных купюр, на скорую руку фраерами заезжими изготовленных.

Не ошибся Сизый. Когда подошли к тому подозрительному месту, Ник ладонью ближайшего камушка коснулся, точно — ткань плотная, очевидно, непромокаемая.
Аккуратно, никуда уже не торопясь, сдёрнули эту маскировочную завесу. Вот и вход в долгожданную штольню: шириной — метров пять, метра три в высоту.
Вернее, даже не вход, а целая пещера — длиною с десяток взрослых анаконд. На её дальней стене угадывалось чёрное пятно: полтора метра на полтора, видимо, начало подземного коридора, ведущего к самой жиле.
Вдоль стен пещеры стояло два десятка приземистых ящиков, один из них — со сдвинутой наполовину крышкой.
Сизый снова зажёг свечу, склонился над этим ящиком, пытаясь разглядеть его содержимое.
— Командир! — восторженно прошептал. — Вот же оно, золото! Так блестит, собака, что аж глаза режет! Сейчас я кусочек достану, покажу…
Ник его руку перехватил в последний момент:
— Отставить, так тебя растак! Ничего тут руками не смей трогать и под ноги гляди внимательно. Запросто могли «пятнистые» здесь всё заминировать. Ещё не хватало погибнуть в такой неподходящий момент! Лучше всего, постой пока тихонько на месте и резких движений, прошу, не делай.
Медленно-медленно, короткими шагами, Ник подошёл к дальней стенке пещеры, к тому месту, откуда начинался подземный коридор, махнул Сизому рукой, приглашая подойти.
— Видишь, у самого коридорного проёма булыжник лежит?
— Ну, вижу, — недовольно мотнул головой Лёха.
— А около него, чуть в стороне, что-то блестит, словно кусочек фольги, видишь?
— Ну и что?
— Не нукай, милый друг! Это проводок виден: тронешь этот камушек ногой, тут всё и рванёт. Понял теперь? И, клянусь здоровьем товарища Сталина, такой камушек здесь не один, наверняка, и другие имеются. А в этом подземном коридоре и растяжки повсюду стоят…

Из-за большого ящика, стоявшего у самого входа в пещеру, раздалось жалобное мычание, переходящее в тоненькое повизгивание.
Сняв пистолеты с предохранителей, подошли к ящику, Сизый заглянул за него.
— Командир, да здесь человек лежит, руки заведены за спину и связаны, ноги, похоже, тоже. Что делать?
— Вытаскивай его на свет божий. Посади куда-нибудь, — распорядился Ник.
Лёха за воротник выдернул неизвестного из-за ящика, повозившись с минуту, пристроил его возле стены пещеры.
Во рту у странной находки был кляп, на глазах — широкая повязка.
— Для начала повязку сними, — посоветовал Ник.
— Пётр Петрович! — сдёрнув повязку, сразу же завопил Сизый. — Вот вы где! А мы вас обыскались! Думали, что вас давно того, убили уже! Сейчас, сейчас я вас развяжу! Освобожу от пут тюремных, так сказать!
— Отставить! — зло приказал Ник. — С ума совсем сошёл? Он же и есть — главный предатель, а ты сразу — "развяжу"!
— Да ну, — передёрнул плечами Лёха, — какой ещё предатель? Чего удумал-то, начальник?
— Такой, ты посмотри, во что он одет!
На ногах у капитана были брюки защитного цвета с бурыми и коричневыми пятнами, заправленные в высокие ботинки со шнуровкой, на плечи наброшена такая же пятнистая куртка, не скрывающая бежевой футболки с иностранными буквами на груди.
— А почему же он тогда связан? — не сдавался Сизый. — Вон, смотри, какой у него фингал под глазом!
— Да очень просто: не поверил он приказу об эвакуации, может, Банкин плохо голосу этого Большого Джима подражал, или какой-то условный пароль существовал для такой ситуации. Наверняка спорить стал, кричать. А американцы, они ребята дисциплинированные, трепетно относятся к приказам начальства. Вот и связали. Решили: доложим обо всём непосредственно Большому Джиму, а дальше пусть он сам думает: забрать этого скандального русского с собой на шхуну или здесь в пещере оставить — пошло помирать. Что-то такое здесь произошло. Прав я, Пётр Петрович? Да вынь ты уже у него кляп изо рта!
Освобождённый от кляпа Курчавый долго и брезгливо отплёвывался, глубоко дышал ртом, закатывая глаза, мол, очень слаб, помираю…
— Так что же вы расскажете нам, товарищ Курчавый? — проникновенно спросил Ник. — Может, сказку какую, про козни коварных врагов? Про невероятное стечение обстоятельств? А? Да отвечайте уже, не стройте из себя святую невинность!
— А я вам и не «курчавый» совсем! Не смейте больше меня этим дурацким прозвищем именовать! — неожиданно заявил капитан. — «Курчавый» — это мой псевдоним, взял его себе для конспирации, когда по молодости и глупости верил в идеалы революционные. Как же: свобода, равенство, братство! Пролетарии всех стран — объединяйтесь! Чушь полная! А настоящая моя фамилия — Голицын! Да, из тех самых! Понятно вам, голодранцы?
— Чего ж тут непонятного? — поморщился Ник. — Всё даже очень просто: гнусные реалии растоптали светлые юношеские идеалы, вот вы и решили — о корнях своих вспомнить и, посыпав голову пеплом, вернуться к прежнему, так когда-то презираемому образу жизни.
— Да, всё растоптали! Всё! — Курчавый задёргал щекой. — Победила революция — и что? Голод, продразвёрстки, коллективизация, лагеря. И всё во имя светлого будущего! Потом — НЭП. И тут же многие партийцы жировать начали! У этого — жена кооператив организовала, у того — сын артель возглавил! И понеслось, и поехало: опять новая элита народилась! Есть элита, значит — и быдло есть! Потом грянул передел собственности. У вашего соседа хорошая квартира? Напиши донос на него, глядишь, и ты в эту квартиру переедешь! Не получилось, кто-то другой в квартиру репрессированных въехал? Не огорчайся, соседей этих много, может в следующий раз получиться! Ты, главное, пиши! Где же они: свобода, равенство, братство? Где — справедливость? Где, я вас спрашиваю?
— И тогда вы решили уехать из страны на поиск новых идеалов. Только не просто так, а деньжат заработав, чтобы новую жизнь с комфортом начинать, с фундаментом основательным…
— Да, решил, и не тебе меня осуждать, мальчишка! — Из глаз капитана потекли слёзы. — Да, договорился с американцами, даже контракт с их правительством заключил. Всё легально и официально: я им — прикрытие, они мне — паспорт и деньги…
Сизый наконец пришёл в себя и тоже решил принять участие в разговоре:
— А чего ж это ты тут делаешь? Чего не прикрываешь? Решили выйти из игры, надоело? Или деньжищи уже в сундук не помещаются? А как же контракт хвалёный, неужели побоку? Захотел кинуть новых хозяев, гусь лапчатый?
— Я всегда только годовые контракты подписывал, — пояснил Курчавый. — С двадцатое августа — по двадцатое. В этот раз просто решил не продлевать, не пролонгировать, ну его, надоело. Опасно здесь стало, с тех пор как он объявился, — рукой на Ника показал.
— А ведь это ты тогда, на Ладоге, Ротмистра убил, — прозрел Ник. — Мы же с ним одинаково одеты были, вот ты и перепутал. И Токарева — ты убил. И в самолёт ты взрывчатку заложил, а совсем не Мэри Хадсон. Так ведь?
Курчавый-Голицын устало прикрыл глаза:
— Я, конечно же. На Ладоге, действительно, накладка вышла: одежда одинаковая, рост и телосложение — тоже. В кого первого стрелять? Понятно, что второй успеет упасть и отползти. Не стал бросать жребий, с того, кто первым шёл, и начал, ошибся, конечно. Архангельская же операция идеально была разработана: эту рыженькую дурочку вызвал, якобы с детишками пообщаться, в топливный шланг запихал пару шишек еловых, взрывчатку термическую в твой рюкзак подбросил. Хитрая штука, срабатывает, когда температура за три минуты меняется больше, чем на три градуса. Кто же знал, что этот Маврикий Слепцов — настоящий ас и сможет самолёт на речной лёд посадить? За что Токарева и Бочкина убрал? По Токареву отдельный был запрос, из Испании. Хорошо за него заплатили. А Бочкин — способный был парнишка, начал догадываться о многом, факты отдельные сопоставлять, вот я и решил подстраховаться. А ещё там, у Паляваама, это я по лагерю с сопки из миномёта лупил, а потом на перекладных «птичках» к Анадырю ушёл. Опять не повезло! И с подводной лодкой — тоже я! Снова неудача. Живучими вы, сволочи, оказались!
— Ох, ты и гадина! — схватился за голову Сизый. — Командир, давай прямо сейчас пристрелим эту гниду? Давай! А то, если в Москву повезём, он ещё сбежит по дороге или — отмажется там: навешает кремлёвским умникам на уши макарон и выскочит живым! Давай прямо сейчас шлёпнем эту собаку бешеную?
Курчавый неожиданно повалился набок, захрипел с присвистом:
— Развяжите, ради Бога! Больно очень! Эти ублюдки американские, когда вязали, руку сломать умудрились. Развяжите, чего вам бояться!
— Обыщи и развяжи, — Ник громко приказал, пряча браунинг в кобуру. Шёпотом добавил: — Ворот проверь!
Сизый тщательно охлопал капитана по карманам, развязал шнурки и стащил с ног ботинки, полностью оторвал ворот. Только после этого разрезал ножом верёвки на руках и ногах пленного, отошёл в сторону.
— Я что — на идиота похож, чтобы яд глотать? — заявил Курчавый, медленно поднялся на ноги, держась левой рукой за стену пещеры, правая же висела безжизненной плетью. — Мы ещё повоюем! Сами ведь говорили, что в Москву повезёте, а там любят разговорчивых, всё расскажу, сдам все явки и пароли, заработаю прощение!
Неожиданно он отпрыгнул в сторону, схватился здоровой рукой за какой-то крохотный рычажок, торчащий из висящей на стене жестяной коробки:
— Тихо всем стоять, не дёргаться! Сейчас перещёлкну рубильник, тут всё сразу и взорвётся! Даже следов никаких не останется! Двести килограмм тротила, это не шутка!
Присмотрелся Ник: от коробки вниз отходили несколько разноцветных проводов и разбегались в разные стороны: первый — к подземному коридору, второй — к крайнему ящику у этой стены, третий — терялся в камнях пола. Да, похоже, не врёт капитан.
— Замри, Лёха! — скомандовал Сизому. — Послушаем, что нам уважаемый Пётр Петрович предложит.
Похоже, и сам Курчавый не знал, что путного в этой ситуации можно предложить, поэтому сразу заорал:
— Оружие вынули и по полу аккуратно мне под ноги катнули! Сами — к дальней стенки пещеры отошли! Быстро у меня, иначе взорву тут всё к чёртовой матери!
— Ну, Голицын, ты и даёшь! — искренне удивился Сизый. — Мы к стенке отходим, ты любой из пистолетов поднимаешь и раз-два — прямо в нас. Можно, конечно, в подземный коридор ломануться со всей дури, но там же растяжки, правильно? Всё опять же рванёт! Не, если хочешь нормально краями разойтись, тут надо что-то похитрей придумать.
— Ваши предложения? — дрожащим голосом осведомился Курчавый.
После минутного раздумья Ник предложил:
— У тебя на глазах вынимаем обоймы из пистолетов, из стволов выщёлкиваем патроны, всё это на улицу выбрасываем. Хочешь, сложим в пилотку и тебе под ноги бросим? Сами отходим к дальней стене и ложимся на пол, руками уши заткнув. Чётко договариваемся, если кто из нас голову приподнимет, то ты сразу же за рубильник дёргаешь. Понимаешь, в чём соль? Ты давно уже в тундру уйдёшь, а мы всё ещё на земле лежать будем! Как — нравится такое предложение? Все живы остались, дальше можно в войнушку играть! Чем плохо?
У Курчавого забегали глаза, на лбу выступили капельки пота, было видно, что он всерьёз раздумывает над этим предложением.
На секунду он непроизвольно оторвал руку от рубильника, чтобы смахнуть капельки пота, повисшие на бровях.
Серебряная молния, чуть слышно вжикнув, сверкнула кривым зигзагом, и уже через мгновение бывший капитан НКВД завалился на каменный пол, а из его горла торчала костяная рукоятка охотничьего ножа.
— Говоришь, командир, женщины на войне не нужны? — негромко поинтересовалась Айна, задумчиво оглядывая пещеру, и уже Сизому — приказным тоном: — Лёша, подойди-ка ко мне! И поцелуй! Только — крепко!..

Эпилог

Подземная пещера и отходящая от неё штольня оказались достаточно топорно заминированными, без души, видимо в спешке.
Часов за пять справились. Айна за это время наделала из корней карликовой берёзы с десяток отличных факелов.
Освещая себе дорогу, прошли по штольне сотню метров, упёрлись в забой.
— Вот оно какое, бешеное золото! — негромко проговорил Ник, гладя ладонью серо-жёлтые камни, густо изрезанные лиловыми прожилками кварца.
Выбрались на поверхность и зажмурились от ярких солнечных лучей.
Банкин достал из деревянного ящика свои буссоль с астролябией, разложил на столе, принесённом из землянки. Долго мудрил, переставляя приборы то так, то эдак, потом что-то высчитывал и пересчитывал на листе бумаги, хмуря свои густые брови и нервно обкусывая ногти на пальцах рук.
Наконец радостно заулыбался, Ника позвал:
— Командир, давай своё ухо, я тебе координаты места буду сообщать…

В наушниках трещало и шуршало.
— Подожди, Никит, сейчас всё настрою, — успокаивала Зина, крутя рукоятки настройки и щёлкая многочисленными тумблерами.
Наконец тоненько запищал зуммер, и раздался тусклый голос:
— Кто на связи?
— Старший лейтенант Иванов.
— Здравствуйте, Никита Андреевич! Здесь — Поскрёбышев.
— И вам не хворать, Александр Николаевич!
— Что у вас? — вяло поинтересовался Поскрёбышев.
— Хочу сообщить точные координаты золоторудного месторождения.
— Сообщайте, я передам.
— Вы уверены, что полномочны обладать такой секретной информаций? — уточнил Ник.
После десятисекундной паузы Поскрёбышев равнодушно отреагировал:
— Ждите, не уходите из эфира, через три минуты с вами будут говорить.

Вместо обещанных трёх минут пришлось ждать более двадцать, от эфирного треска у Ника нестерпимо чесалось в ушах, начали слезиться глаза.
Опять тоненько пропиликал зуммер, и спокойный голос, знакомый Нику по многочисленным фильмам, которые ему довелось смотреть когда-то давно, вежливо, с лёгким грузинским акцентом, предложил:
— Говорите, вас слушают.
— Здравствуйте, товарищ Сталин! — неожиданно для себя Ник начал волноваться.
— Спасибо, товарищ Иванов. Говорите по делу, у меня через пять минут начинается заседание Политбюро.
— Я готов сообщить точные координаты золоторудного месторождения. Вы готовы записать?
— Говорите, товарищ Иванов, — по тёплым ноткам, промелькнувшим в голосе собеседника, Ник понял, что тот лукаво улыбнулся. — У товарища Сталина очень хорошая память, очень хорошая, говорите!
— Шестьдесят три градуса двадцать семь минут северной широты, сто семьдесят четыре градуса двенадцать минут восточной долготы! — отрапортовал Ник.
— Хорошо, товарищ, Иванов я запомнил. Скажите, а почему именно вы докладываете? Где у нас товарищ Курчавый?
— Товарищ Курчавый оказался американским агентом, во время задержания был убит. Извините, не удалось взять живым!
— Не извиняйтесь, — милостиво разрешил Сталин, — бывает, с каждым может случиться. А ещё говорят, что все репрессии беспочвенны, из пальца высосаны. Слушайте дальнейшие указания. Сегодня во Владивосток вылетит старший лейтенант Ливанов. Вы знакомы с ним?
— Так точно!
— Очень хорошо. Там он возьмёт военный корабль, на нём доплывёт до вас. Когда сдадите ему все дела, плывите в Магадан. Там вас будет ждать самолёт, у командира экипажа будет находиться пакет с подробными инструкциями. Всё понятно?
— Так точно, товарищ Сталин!
— Вот ещё что. До момента вашего отлёта все права и полномочия, имеющиеся у группы «Азимут», остаются в силе. Смело пользуйтесь ими, товарищ Иванов — у вас неплохо получается…

Серый эсминец — без названия и опознавательных знаков — медленно вошёл в воды Нагайской бухты. Только в прямой видимости порта на мачте судна был поднят бело-голубой флаг с красными звездой, серпом и молотом.
У сходней их встречали двое военных: толстощёкий вальяжный полковник и майор Петренко, доброжелательно подмигивающий Нику из-за спины вальяжного.
Полковник не ограничился простым рукопожатием, полез к Нику с объятиями, изобразив на лице радостную улыбку.
— Дорогой товарищ Иванов, рад вас видеть! Я вас именно таким себе и представлял, мне в Москве о вас так и докладывали! Нам с вами надо срочно на аэродром, через два часа вылетаем, пока погода не испортилась! Прощайтесь со своими товарищами и поехали! — Он махнул рукой в сторону серой эмки.
— Извините, полковник, — устало вздохнул Ник, которого немного укачало за время плавания, — но эти люди летят со мной.
— Вы что, старший лейтенант, белены объелись? — опешил полковник от такой наглости. — У меня приказ — доставить на Большую Землю только вас! Другие бойцы «Азимута», без сомнения, получат внеочередные звания, награды. А пока они поступают в распоряжение майора Петренко. Вам всё ясно? Это приказ.
Ник обернулся, посмотрел на своих друзей. Вот Гешка Банкин, изображающий из себя беззаботного весельчака-философа. Лица обнявшихся Лёхи и Айны невозмутимы, только лёгкая грустинка угадывалась в глазах. А у Зины откровенно дрожали губы, по щеке уже ползла первая слезинка.
Вот эту слезинку Ник простить полковнику уже не смог и для начала спокойно спросил:
— Полковник, вы знаете, что этот знак обозначает? — ткнул указательным пальцем в значок с профилем Сталина, закреплённый на своей груди.
Полковник пренебрежительно махнул рукой:
— Бросьте, ко мне это не относится. Я полковник НКВД, что, как минимум, соответствует армейскому званию комдива. И вообще, все полномочия группы «Азимут» распространяются только на данную территорию, а я приписан к Московскому ВО.
— А сейчас вы где находитесь? Ведь не в Москве?
— Ну и что из этого?
Ник несильно ударил полковника по лицу, даже не ударил, так — ткнул просто. Ну, надоел ему этот самодовольный сытый тип, до чёртиков — достал!
Полковник, одной рукой зажав кровоточащий нос, другой принялся судорожно расстёгивать кобуру.
— Расстреляю, мразь! Всех — расстреляю! И сучек этих подзаборных…
Тут Ник психанул уже по-настоящему: сбил полковника с ног и принялся молотить руками и ногами, безостановочно, ничего не видя перед собой.
— Никит, остановись! Остановись! — повисла у него на плечах Зина.
Ник отошёл в сторону, дрожащими руками взял уже прикуренную беломорину, любезно протянутую Лёхой, затянулся несколько раз.
— Майор Петренко! — позвал.
— Я!
— Этот красноармеец, — показал рукой на ползающего по земле и безостановочно скулящего бывшего полковника, — поступает в ваше распоряжение. Пристройте этого зажравшегося поросёнка к какому-нибудь стоящему делу…

У трапа самолёта их встретил вечно улыбающийся Маврикий Слепцов.
— Привет, ребятишки! Живы до сих пор? Удивительное дело, право! Даже девицами обрасти успели: и беленькая у них имеется, и чёрненькая! Вот же кобели…
— Ты, Мавр, поаккуратнее, — прервал его Лёха. — Не посмотрю, что ты — народный герой, дам пару раз, потом зубы по всей лётной полосе собирать придётся.
— Молчу, молчу! — замахал руками Маврикий. — Всё, проходите, любезные мои, в салон, рассаживайтесь, через десять минут взлетаем! А тебе, Никитон, пакет, — И протянул Нику плотный коричневый конверт.
Ознакомившись с содержанием инструкции, Ник встал со своего кресла и прошёл в кабину к лётчикам.
— Слышь, Мавр, говорят, что лётчики — ребята запасливые. Не найдётся выпить чего?
Маврикий с недовольным видом прошёл в хвост самолёта, вернулся с двумя бутылкой коньяка в руках, протянул Нику:
— От сердца отрываю! Две — чтобы потом по второму разу не бегать, всё сразу отдаю!
— А рюмки там, стаканы?
— Ещё чего! — внебрачный сын господа бога даже обиделся. — Не полагается на борту самолёта рюмки-стаканы держать, плохая примета. Кстати, тебя же, Никитон, когда выпьешь — всё на песенки тянет? Вон под тем сиденьем — гитара валяется…

Бутылка с коньяком пошла по кругу. Даже Айна, испуганная и дрожащая от ощущения полёта, глотнула пару раз.
— Сообщаю вам, дорогие мои товарищи, о нашей дальнейшей судьбе, — начал Ник. — Сейчас, в соответствии с полученной инструкцией, мы следуем в славный город Ленинград, для обучения в специальной Разведшколе НКВД. Наш новый куратор — Иван Георгиевич Бессонов. Всем присвоены очередные воинские звания, по прилёту даже разные награды должны будут вручить. Так что — ура, товарищи!
— Ура! Ура! Ура!

Ровно гудели моторы самолёта, коньяк закончился, клонило в сон.
— А что, командир, давай-ка, сбацай нам финальную песенку, — Банкин протянул Нику обшарпанную гитару. — Такую, чтобы по делу была…
Ник взял несколько пробных аккордов, откашлялся:

Победа однажды отважно
Нас посетила привычно.
И трубадуры важно
Оповестили мир:
Мол, нынче у нас всё отлично,
Вокруг спокойно и благостно,
Без этих дурацких выстрелов,
И без звона рапир.
Не будет уже как прежде!
Походы и битвы в прошлом!
Давно разбежались лошади,
Затупились клинки…
И прекрасные женщины,
В белых как снег одеждах,
Осыпают героев цветами
С ног и до головы.
Что ж приуныли, братцы?
Слава и деньги — в тягость?
Женские ласки — не в радость?
И тоска на душе?
Лишь желанье подраться
Вместе с нами осталось,
Никуда не девалось,
Даже неважно — с кем….
Может, уедем отсюда?
В те края, где сраженья,
Где бои и походы,
Да зелёный прибой…
А победа — она лишь тёща,
Совсем, причём, нелюбимая:
Погостили, любезная?
И быстро — домой…
А Победа — она лишь тёща,
Совсем, причём, нелюбимая:
Погостили, любезная?
И быстро — домой…
Победа однажды отважно
В наши стучится двери.
Мы вас не ждали, мамаша!
Мы вас не ждали совсем!
Видите — двери заперты?
Знать, никого нету дома!
Вы пока погуляйте
По тёплой и нежной росе…
Видите — заперты двери?
Знать, никого нету дома!
Вы пока погуляйте
По тёплой и нежной росе…..

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ